СТАЛИН И ЛЕНИН Следующие ниже журналистские заметки я посвящаю 120-летию со дня рождения Иосифа Виссарионовича Сталина (Джугашвили) (21.12.1879-05.03.1953).
Отнюдь не претендуя на сколько-нибудь полное систематическое исследование, предлагаю вместе со мной пройтись по реальным вехам событий и документам.
Может быть, со временем кто-нибудь напишет об этом книгу.
Хочу надеяться, что то, что здесь изложено, поможет ее автору избежать фальши.
Два выдающихся имени, поставленных в необычном порядке: Сталин - первым, Ленин - вторым, - уже предвещают выдвижение новой проблемы. Сталин не просто провидел, а точно знал, что его будут противопоставлять Ленину. Он неоднократно испытывал это еще при жизни Учителя, особенно благодаря стараниям Л. Д. Троцкого. Он чуть не был похоронен политически в 1923-1924 годах той сутолокой, которую у постели больного вождя затеяли, всякий по-своему, Г. Е. Зиновьев, Л. Б. Каменев и Н. К. Крупская. Он и сам владел своего рода тактическим оружием и нередко пускал его в ход. Он ни капельки не верил в нерушимость расхожей пропагандистской "двоицы", ставшей для масс чуть ли не одним словом: "Ленин-и-Сталин", - и всячески доказывал, что является во всей своей деятельности не более, чем "верным учеником"... "То Ленин, а то я", - дважды скажет он в беседе с группой партийных идеологов 28 декабря 1945 года (Правда. 16-17.03.99. С. 3), пресекая попытки поставить себя над Учителем, отчетливо расставляя акценты и указывая на свое место в отечественной и советской истории.
1. Высокое имя УчителяВ авторском предисловии к первому тому своих Сочинений (а шел уже послепобедный, 1946 год) Сталин в первую голову считает должным объясниться по поводу того, в чем он невольно расходился с Лениным. С одной стороны, он указывает, что тексты первого, а отчасти и второго томов относятся к 1901-1907 годам, "когда выработка идеологии и политики ленинизма не была еще закончена", с другой - просит читателя "рассматривать их как произведения молодого марксиста, еще не оформившегося в законченного марксиста-ленинца".
В связи с этим Сталин обращает внимание на два стратегических вопроса, по которым он вначале занимал отличающиеся от ленинских позиции. Первый - это вопрос об аграрной программе партии, о трех вариантах решения земельного вопроса, вокруг которых вращались споры в начале века: а) раздел в собственность крестьян помещичьих земель, б) их муниципализация, в) национализация. Сталин тогда придерживался первой точки зрения - Ленин стоял уже на третьей. Разница подходов коренилась в пока что неодинаковом масштабе мышления одного и другого. Сталин, как и многие другие марксисты, предполагал, что "после победы буржуазно-демократической революции государство в России будет не социалистическим, а буржуазным, а наличие большого национализированного земельного фонда в руках буржуазного государства непомерно усилит буржуазию в ущерб интересам пролетариата". Ленин предвидел, что исторический промежуток между буржуазно-демократическим переворотом и началом социалистических преобразований не будет длительным: "мы стоим за непрерывную революцию", утверждал он, "мы не остановимся на полпути", - цитирует Сталин. "Но мы, практики, - самокритично заметит он в 1946 году, - не вникали в это дело и не понимали его великого значения ввиду нашей недостаточной теоретической подготовленности, а также ввиду свойственной практикам беззаботности насчет теоретических вопросов. Как известно, Ленин почему-то не развернул тогда и не использовал на съезде (IV, 1906 год. - Р. К.) для обоснования национализации аргументы от теории перерастания буржуазной революции в революцию социалистическую. Не потому ли он не использовал их, что считал вопрос еще не назревшим и не рассчитывал на готовность большинства практиков-большевиков на съезде понять и воспринять теорию перерастания буржуазной революции в социалистическую?" (Соч. Т. 1. С. XI-XIV. В дальнейшем ссылки на Поли. собр. соч. Ленина и Соч. Сталина составляются из буквы "Л" или "С", номера тома и страницы).
Второй вопрос Сталин упоминает в связи со своей работой "Анархизм или социализм?" (1906-1907). "В этой работе, - говорил он на встрече 28.12.45, - есть одно неправильное, устарелое положение. Раньше революционные социал-демократы обуславливали возможность социалистической революции наличием большинства пролетариата в стране. Потом мы это условие выкинули. Это надо было оговорить, что я и сделал" (Правда. 16-17.03.99. С. 3). В предисловии Сталин - ссылается на "открытый Лениным закон неравномерности экономического и политического развития различных стран" в эпоху империализма, на то, что теперь "социалистическая революция победит не обязательно в тех странах, где капитализм более всего развит, а прежде всего в тех странах, где фронт капитализма слаб, где легче прорвать пролетариату этот фронт и где имеется в наличии хотя бы средний уровень развития капитализма" (С 1. XIV, XV). Полагаю, что Сталин не без умысла делает эти свои замечания. Как бы подводя итог жизни, - а Собрание сочинений уже само по себе к этому обязывает, - он дает понять, что неуклонно придерживался принципиально ленинских позиций и что разночтения, которые все же имели место, носили временный и неглубокий характер, объясняются подвижностью теории, необходимостью догонять развивающуюся революционную мысль, пионером которой выступал Ленин, и т.п. Для Сталина Ленин был отправным пунктом деятельности, критерием важнейших оценок и основной жизненной опорой. Никакого материала для иных серьезных мнений на сей счет у кого бы то ни было не имеется.
Сталин стал большевиком-ленинцем задолго до первой встречи с Владимиром Ильичом. "Я находился тогда в Сибири в ссылке, - вспоминал Сталин в январе 1924 года. - Знакомство с революционной деятельностью Ленина с конца 90-х годов и особенно после 1901 года, после издания "Искры", привело меня к убеждению, что мы имеем в лице Ленина человека необыкновенного. Он не был тогда в моих глазах простым руководителем партии, он был ее фактическим создателем, ибо он один (курсив мой. - Р. К.) понимал внутреннюю сущность и неотложные нужды нашей партии" (Сб. 52-53). Сталин списался с Лениным при посредстве своего товарища М. Давиташвили. "Человек, стоящий на нашей позиции, - писал он последнему (1904), - должен говорить голосом твердым и непреклонным. В этом отношении Ленин - настоящий горный орел" (С1. 56). Нет-нет, это не был обычный кавказский комплимент "пламенного колхидца" (Ленин), это было отражение глубокого понимания сути дела. Ленин воевал тогда с "хвостистской" концепцией рабочего движения, с недооценкой соединения передовой теории, современных знаний со стихийной активностью масс, роли просвещенного сознания в историческом процессе (чем грешил даже Г. В. Плеханов), и Сталин встал на его сторону. Нелепы утверждения, что он сперва находился в рядах меньшевиков. Можно понять автора жан -дармской справки 1903 года, согласно которой Сталин ("Сосо" или "Коба") "работал в социал-демократической партийной организации сначала меньшевиком, а потом большевиком, как пропагандист и руководитель первого района (железнодорожного)", - он невежествен. Можно понять Троцкого, который, цитируя этот документ, заключает: "Из справки вытекает, что Сталин начал свою работу меньшевиком" (Сталинская школа фальсификаций. М., 1990. С. 181), - он пристрастен. Но нельзя понять современного образованного журналиста, который, повторяя эти байки, умалчивает, что в 1902 году, до II съезда РСДРП еще не было ни меньшевиков, ни большевиков.
Вполне понятно, что отдаленное, молодое, романтическое восприятие блестящего, всесторонне образованного мыслителя провинциальным (надо к тому же знать тогдашний Кавказ!), низовым подпольщиком-боевиком не могло не претерпеть существенных изменений. В ходе личного общения, неизбежных притом шероховатостей и т.п. оно не могло не опроститься, обытовиться, а если иметь в виду то, что претерпел Сталин в связи с ленинскими диктовками с 23 декабря 1922 до 5 марта 1923 года, где прямо сказано о возможном разрыве отношений, то и вовсе быть отравленным. Ни именно этого-то и не произошло. Известна фраза Сталина: "Это не Ленин говорит - это болезнь его говорит". И вот что характерно. Сталин мастерски отделил проявления бренной телесности, суетного повседневья, коим оказался подвержен измученный недугом Ленин, от работы великого ленинского духа, остался его неколебимым приверженцем и выдержал вызов судьбы. Как не хватает этой способности нынешней нашей интеллигенции, которая, будучи порой задета по мелочам и гоняясь за жалкими мотыльками реванша и успеха, бывает готова втоптать в грязь бесценное и лучшее, втаптывает в грязь и себя!..
Характерный момент. 16-18 января 1924 года проходит XIII конференция РКП(б). В партии, пользуясь отсутствием Ленина и жонглируя лозунгом внутрипартийной демократии, активничает троцкистская оппозиция. ЦК дает ей отпор, говоря, "что одно дело - демократия, а другое дело - подсиживание партии, одно дело - демократия, а другое дело - использование шумихи о демократии против большинства партии". Очевидно, этот ажиотаж подогревается как невозможностью вмешательства со стороны Ильича (он умрет через несколько дней), так и слухами о его "завещании". "Оппозиция взяла себе за правило превозносить тов. Лени- на гениальнейшим из гениальных людей, - заявит в заключительном слове Сталин. - Боюсь, что похвала эта неискренняя, и тут тоже кроется стратегическая хитрость: хотят шумом о гениальности тов. Ленина прикрыть свой отход от Ленина и подчеркнуть одновременно слабость его учеников. Конечно, нам ли, ученикам тов. Ленина, не понимать, что тов. Ленин гениальнейший из гениальных и что такие рождаются только столетиями... Разве есть у кого-либо сомнение, что Ильич в сравнении со своими учениками выглядит Голиафом? Если речь идет о вожде партии, не о газетном вожде с кучей приветствий, а о настоящем вожде, то вождь у нас один - тов. Ленин. Именно поэтому говорилось у нас не раз, что при настоящих условиях временного отсутствия тов. Ленина - нужно держать курс на коллегию" (Сб. 34, 36). Вопреки бытующим россказням о якобы самоуправстве, произволе и т.п. Сталина замечу: даже в тех и особенно в тех случаях, когда он был автором основной идеи и когда решение исходило будто бы от него одного лично, Сталин советовался с "коллегией" всегда. Правда, советы, ему подаваемые, могли быть разного качества. Могли быть и рекомендации, которые заведомо потрафляли подсмотренным вкусам и настроениям вождя. Но это уже, согласитесь, другой вопрос. Он неизменно возникает в связи с поведением людей "во власти" и, естественно, решается в зависимости от нравственного уровня власть имущих. Разумеется, пока существует сама эта власть...
Сильнейшим политическим оппонентом (и если угодно - соперником) Сталина и при жизни Ленина и потом был Троцкий. В "Письме к съезду" он аттестуется Лениным как "пожалуй, самый способный человек в настоящем ЦК" (Л45. 345), но в дальнейшем срывается и, увы, не подтверждает эту характеристику. Вот что он пишет, в частности, о Сталине:
"Поверхностные психологи изображают Сталина как уравновешенное существо, в своем роде целостное дитя природы. На самом деле он весь состоит из противоречий. Главное из них: несоответствие честолюбивой воли и ресурсов ума и таланта. Что характеризовало Ленина - это гармония духовных сил: теоретическая мысль, практическая проницательность, сила воли, выдержка - все было связано в нем в одно активное целое. Он без усилий мобилизовал в один момент разные стороны своего духа. Сила воли Сталина не уступает, пожалуй, силе воли Ленина. Но его умственные способности будут измеряться какими-нибудь десятью-двенадцатью процентами, если принять Ленина за единицу измерения. В свою очередь, в области интеллекта у Сталина новая диспропорция: чрезвычайное развитие практической проницательности и хитрости за счет способности обобщения и творческого воображения" (Троцкий Л. Д. К истории русской революции, М., 1990. С. 403).
Оставим в покое пресловутых "поверхностных психологов", каковыми могли быть разве что подхалимы и простоватые пропагандисты. Посмотрим на поведение Сталина и Троцкого непосредственно после ухода из жизни Ленина. Оно глубоко содержательно и символично для всего последующего периода. 26 января 1924 года Сталин выступает на II Всесоюзном съезде Советов со своей знаменитой клятвой Учителю "держать высоко и хранить в чистоте великое звание члена партии"; "хранить единство нашей партии, как зеницу ока"; "хранить и укреплять диктатуру пролетариата"; "укреплять всеми силами союз рабочих и крестьян"; "укреплять и расширять Союз Республик"; "укрепить нашу Красную Армию, наш Красный Флот"; "укреплять и расширять союз трудящихся всего мира..." (Сб. 46-51). Троцкий, которого скорбная весть застала на Тифлисском вокзале (18 января, имея полную информацию о состоянии Ленина от лечащего врача Ф. А. Гетье, он, тем не менее, выехал для лечения своей экземы в Сухуми), не бросается в Москву, а ограничивается (так и хочется сказать: отделывается} отсылкой по телеграфу двухстраничной (хотя и яркой) статьи "Об умершем".
В ближайшие недели и месяцы оба - и Сталин и Троцкий, первый - в громаде дел, второй - на отдыхе - занимаются теоретической работой. В итоге на свет являются лекции Сталина "Об основах ленинизма" и статья Троцкого "Уроки Октября". С одной стороны, перед нами емкий, систематизирующий труд, простым, понятным широчайшим массам языком излагающий суть ленинского учения; лучшее и по сей день, со всеми издержками своего времени, обобщение новаторского вклада Владимира Ильича в теорию и практику революционно-освободительного движения. То, по чему еще можно учиться и можно учить. С другой стороны, мы имеем интеллигентское эссе, посвященное событиям 1917 года, с рядом субъективистских оценок, с выпячиванием собственной роли в Октябрьском перевороте. С прозрачными намеками на "оппортунизм" всех других членов ЦК. С превознесением ""тихого" восстания столичного гарнизона к середине октября, с того момента, как батальоны по приказу Военно-революционного комитета (читай: Троцкого. - Р. К.) отказались выступить из города и не вышли", "восстания", по отношению к которому "восстание 25 октября имело только дополнительный (?!) характер" (К истории... С. 278, 279).
Впоследствии в своей автобиографии Троцкий напишет, что после Февраля он, находясь далеко от Ленина и независимо от него, "давал ту же перспективу, ту же стратегическую линию, что Ленин" (Моя жизнь. Т. 2. М., 1990. С. 50). Могли он, повествуя о себе в Петрограде без Ленина, вынужденного скрываться, упустить случай возвысить себя? "Идол престижа, - писал позднее Троцкий о Сталине, - есть самое прожорливое из всех чудовищ!" (К истории... С. 350). Однако стоит только сопоставить "Об основах ленинизма" и "Уроки Октября", чтобы убедиться: жертвой этого чудовища стал прежде всего сам Троцкий. Сталин проявил (воспользуемся словами его критика) как "чрезвычайное развитие практической проницательности и хитрости (да-да, и ее тоже! - Р. К.)", так и "способность обобщения и творческого воображения". Троцкий проиграл в глазах партии вчистую. Несомненно наблюдательный историк и способный литератор, он попытался выдать себя за "ровню" Ленину, в то время как Сталин отстаивал приоритет и высокое имя Учителя. Это не могло не привести Троцкого к поражению - и интеллектуальному и моральному, лишний раз показав, какой дорогой ценой подчас оборачивается необдуманное искусственное принижение способностей оппонента. Между тем Сталин и после Победы, то есть своего всемирно-исторического триумфа, в конце собственной жизни не переставал повторять: "То Ленин, а то я"...
Проигрыш Троцкого был не только интеллектуальным и моральным, но и интеллектуально-политическим. Даже сторонники удивлялись его пассивности в Сухуми, бесплодному ожиданию (как это случилось в 1812 году на Поклонной горе с Наполеоном) механической замены вождя на вождя. "Неужели Троцкий верит, что его с почестями доставят обратно, чтобы усадить в ленинское кресло?" - с тревогой спрашивали себя умные троцкисты (См.: Muller А.Die Sonne, die nicht aufging. Schuld und Schicksal Leo Trotzkis. Stuttgart, 1959. S. 273). А тем временем ЦК, Сталин выдвинул и альтернативу "идолу престижа" - концепцию "коллективного Ленина" и "ленинский призыв" в партию. РКП(б) и ее свежее 200-тысячное рабочее пополнение были заново идейно вооружены работой Сталина "Об основах ленинизма", в сравнении с которой "Уроки Октября" смотрелись как плод пусть и грамотного, но по своему смыслу местечково-лидерского литераторства. Троцкий утверждал, что его переборол "аппарат". Да. это орудие в руках Сталина имелось, но и Троцкий тоже ведь находился не в дальнем уезде, а во главе Реввоенсовета Республики, то есть Красной Армии. Увы, этот деятель, которого Сталин как-то в сердцах назовет "патриархом бюрократов", был побежден также собственной заносчивой недалекостью, верхушечным типом мышления и слабым знанием строя чувств и мыслей (менталитета) русского народа. В последнем и Ленину и Сталину, при всех различиях их умственного и эмоционального склада, никак нельзя отказать.
2. Ученик не был рабомСуществовала "глубоко ошибочная позиция", которую Сталин, по его признанию, "разделял... с другими товарищами по партии и отказался от нее полностью лишь в середине апреля (1917 года. - Р. К.), присоединившись к тезисам Ленина". Как легко догадаться, речь идет о первых пробных шагах большевистского ЦК непосредственно вслед за Февральской революцией. "Необходима была новая ориентировка партии в новых условиях борьбы, - указывал Сталин. - Партия (ее большинство) шла к этой ориентировке ощупью. Она приняла политику давления Советов на Временное правительство в вопросе о мире и не решилась сразу сделать шаг вперед от старого лозунга о диктатуре пролетариата и крестьянства к новому лозунгу о власти Советов" (Сб. 29, 333). Ленина на родине еще не было- Сталин возвратился из туруханской ссылки 12 (25) марта, так что для него, как и для многих других партийцев, этот период "половинчатой политики" длился в пределах одного месяца. Срок в общем-то ничтожный. Зато сколько злорадных страниц посвятил этому Троцкий!
В дальнейшем Сталин неизменно идет в фарватере ленинского курса, выступая ближайшим помощником Владимира Ильича и даже оказывая ему бытовые услуги. 3 апреля Сталин в числе встречающих Ленина на станции Белоостров; с 7 июля Ленин скрывается в комнате Сталина у Аллилуевых; 11-го Сталин провожает Ленина в Разлив; на VI съезде партии (26 июля - 3 августа 1917 года, Ленин пока в подполье) Сталин выступает с двумя докладами ЦК - отчетным и о политическом положении. Именно он ("серое пятно", "осторожный кунктатор" и т.п. в глазах Троцкого) дает отпор попытке троцкиста Е. А. Преображенского определить направление будущей государственности "к миру и при наличии пролетарской революции на Западе - к социализму". - "Я против такой поправки, - скажет Сталин. - Не исключена возможность, что именно Россия явится страной, пролагающей путь к социализму... Надо откинуть отжившее представление о том, что только Европа может указать нам путь. Существует марксизм догматический и марксизм творческий. Я стою на почве последнего" (СЗ. 186-187). Вон уже когда Сталин "заработал" еще один эпитет Троцкого: "философ социализма в отдельной стране" (Моя жизнь. Т. 2. С. 54)! Любопытный штрих: молоденькая жена Сталина, Н. С. Аллилуева, работает "секретаршей" в Управлении делами Совнаркома; во время чистки партии 1921 года ее исключают за пассивность и только благодаря заступничеству Ленина оставляют в рядах РКП(б) (См.: Л51. 82- 83, 584). Именно Сталину измученный болезнью Ленин адресует свою последнюю отчаянную просьбу: дать яд - и именно на него изливает свое накопившееся раздражение...
Пользуясь некоторой свободой журналистского выбора, замечу, что в первые годы Советской власти волевым эпицентром событий, связанных главным образом с развязанной державами Антанты военной интервенцией и гражданской войной, был личностный "треугольник": Ленин - Троцкий - Сталин. Последний, занимая посты наркома по делам национальностей и наркома госконтроля - Рабоче-крестьянской инспекции, выполнял задания ЦК по организации продовольственного дела Республики и комиссарские обязанности на ряде фронтов. При этом даже поверхностному наблюдателю очевидна вовлеченность Сталина в противоречия и бурные столкновения двоякого рода. Во-первых, это споры по поводу организации принципиально новой, Рабоче-крестьянской Красной Армии, формирования и воспитания ее кадрового состава, особенно командного. Во-вторых, это большая или меньшая сориентированность на победу в национально-российских масштабах или же на перенесение действий и за пределы страны. Противостояние Троцкого и Сталина доводится тут до открытого антагонизма, но Ленин, направляя сильные стороны обоих на пользу общего дела, умело блокирует негативные проявления их характеров железной рукой.
Из письма Сталина Ленину от 3 октября 1918 года следует, что кадровая политика и приказы Троцкого вызывают конфликты в среде фронтовиков, представляют собой специфическую право-левацкую смесь. С одной стороны, Троцкий явно держит сторону выходцев из старого офицерства в противовес новым революционным командирам из рабочих и крестьян, с другой - предъявляет драконовские дисциплинарные требования. "...Вся эта троцкистская дисциплина, - отмечает Сталин, - состоит на деле в том, чтобы виднейшие деятели фронта созерцали заднюю военных специалистов из лагеря "беспартийных" контрреволюционеров и не мешали бы этим последним губить фронт (это у Троцкого называется невмешательством в оперативные дела)... Я уже не говорю о том, что Троцкий, вчера только вступивший в партию, старается учить меня партийной дисциплине, забыв, очевидно, что партийная дисциплина выражается не в формальных приказах, но, прежде всего, в классовых интересах пролетариата". С этим сталинским письмом, по сути, перекликается категорический протест членов ЦК И. Т. Смилги и М. М. Лашевича "против крайне легкомысленного отношения т. Троцкого к таким вещам, как расстрел. Он, узнав, что в каком-то полку перебежало несколько офицеров, требует расстрела комиссаров полка и дивизии" (Большевистское руководство. Переписка. 1912-1927. М., 1996. С. 52, 58).
Троцкий никогда не был и не мог стать полководцем. Он и в самом деле не вмешивался .(ибо был совершенно не компетентен) в оперативные дела. На счету этого "вождя и организатора Красной Армии" (так было записано даже в воинском Уставе. См: К истории... С. 34) не значится ни одного выигранного сражения. Однако многих людей довольно продолжительное время буквально околдовывала его сила и власть. В чем она состояла? Во-первых, Троцкий был умелым, вдохновенным, артистичным оратором и плодовитым публицистом, что само по себе уже немало. Во-вторых, он был беспощадным администратором, метавшимся, как наказание божие, на своем знаменитом поезде по всем фронтам. "Поезд, - писал сам Лев Давидович, - связывал фронт и тыл, разрешал на месте неотложные вопросы, просвещал, призывал, снабжал, карал и награждал". И внушал командованию обязанность "ставить солдат между возможной смертью впереди и неизбежной смертью позади" (Моя жизнь. Т. 2. С. 141). До поры до времени, особенно пока командные кадры сколачивались из про- фессионалов, которые шли в Красную Армию в лучшем случае из патриотических (не просоветских) убеждений, это действовало. Затем на VIII съезде РКП(б) выступила военная оппозиция, которую Троцкий прямо связывал с окружением К. Е. Ворошилова ("царицынцы") и за которой ему мерещилась фигура Сталина.
Сталин отдавал должное военспецам, но никогда не увлекался ими. Он больше упирал на классовый характер новых вооруженных сил, не упуская из виду профессионализм. "Смелее нужно выдвигать людей из народа. Старые унтер-офицеры отлично справятся с делом. Своим людям масса может доверять больше, чем офицерам", - эта ленинская установка еще апреля 1917 года (Ленин - вождь Октября. Воспоминания ленинградских рабочих. Л., 1956. С. 22) была для Сталина определяющей. Ее отголоски не раз звучат в сталинских текстах периода гражданской войны (См.: С 4, 131, 147, 150).
Сталин не разделял левацко-анархические взгляды многих военных оппозиционеров, защитников "отрядной неразберихи", партизанщины в молодой армии, становящейся регулярной, но отстаивал ее глубоко народную сущность. Здесь ясно сказывалось глубочайшее различие социальных позиций его и Троцкого. Ибо у военной оппозиции была и другая сторона. "Большинство военных делегатов, - говорится в "Кратком курсе истории ВКП(б)", - было резко настроено против Троцкого, против его преклонения перед военными специалистами из старой царской армии, часть которых прямо изменяла нам во время гражданской войны, против высокомерного и враждебного отношения Троцкого к старым большевистским кадрам" (История Всесоюзной коммунистической партии (большевиков). Краткий курс. М., 1997. С. 224). На деле имелось две линии в военном строительстве - верхушечно-бюрократическая, с бонапартистским заносом, и научно-демократическая. Ее емко отразила резолюция VIII съезда по военному вопросу (См.: КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. 4.1. М., 1954. С. 430-441). "Я не выступал так враждебно против "военной оппозиции", как это угодно было, может быть, Троцкому, - заявит Сталин много позднее на Объединенном пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б) 1 августа 1927 года, - потому, что я считал, что среди военных оппозиционеров имеются великолепные работники, без которых нельзя обойтись на фронте, но что я безусловно выступал и боролся против военных оппозиционеров - это факт, против которого могут спорить только такие отпетые люди, как Зиновьев и Троцкий" (СЮ.41,42).
Отголоском споров на VIII съезде вскоре явилось решение ЦК РКП (б) относительно ставки от 15 июня 1919 года, которое Троцкий попытался опрокинуть, заявляя, что оно "заключает в себе причуды, озорство" и т.п., на что получил твердый отпор. "Т. Троцкий ошибался, - писал Ленин в ЦК 17.06.19: - ни причуды, ни озорства, ни растерянности, ни отчаяния, ни "элемента" сих приятных (Троцким с ужасной иронией бичуемых) качеств здесь нет. А есть то, что Троцкий обошел: большинство Цека пришло к убеждению, что ставка "вертеп", что в ставке неладно, и в поисках серьезного улучшения, в поисках средств коренного изменения, сделало определенный шаг. Вот и все" (Л50. 491, 352-353). Нашел ли этот сюжет отражение в трудах наших военных историков?
Насколько сложно было разобраться в накопившихся противоречиях при бешеном темпе событий и неполноте информации, свидетельствует речь Ленина на съезде 21 марта 1919 года (к сожалению, почему-то не включенная в Полное собрание сочинений). "У нас бывали разногласия, ошибки, - признавался он, - никто это не отрицает. Когда Сталин расстреливал в Царицыне, я думал, что это ошибка, думал, что расстреливают неправильно, и те документы, которые цитировал тов. Ворошилов... нашу ошибку раскрыли. Моя ошибка раскрылась, а я ведь телеграфировал: будьте осторожны. Я делал ошибку. На то мы все люди" (Ленинский сборник XXXVII. С. 136).
Это недоразумение возникло в связи с тем, что в середине августа 1918 года Царицынской ЧК был раскрыт антисоветский заговор во главе с инженером Алексеевым, за которым стоял посланец Троцкого, полковник Носович, осенью перешедший на сторону белых. "В заговоре, - указывалось в Извещении Военного совета Северокавказского округа от 21.08.18, - принимали участие в качестве руководителей правые, эсеры, некоторые из офицеров и др. У заговорщиков обнаружен целый штаб: отдавались приказы, намечен был план захвата советских правительственных учреждений и складов вооружения, приготовлена была целая кипа красных нашивок для участников заговора, и уже составлены были в ожидании победы ликующие прокламации о свержении власти большевиков. Само восстание назначено было на время смен караула в 2 часа ночи с 17 на 18 августа. Главные заговорщики открыты и переарестованы. Некоторые из них, безусловно виновные, расстреляны. Кроме плана, приказов, у заговорщиков обнаружены свои запасы вооружения, а также зарытые в земле три мешка с деньгами суммой до 9 миллионов" (Документы по истории гражданской войны. Т. 1. М., 1941. С. 247).
"Были разногласия у Сталина со мной, - разъяснял, вспоминая инцидент, Ленин, - Сталин доказал, и никто не станет из этого выводить, что политика ЦК не проводится в военном ведомстве" (Ленинский сборник XXXVII. С. 136). Весьма примечательно, что эти высказывания Ленина были полностью проигнорированы в составленной "под Хрущева" справке Н. М. Шверника о проверке обвинений, предъявленных в 1937 году участникам военного заговора, от 26 июня 1964 года (См.: Военные архивы России. 1993. Вып. 1. С. 81 и др.). Кстати, цитируя приводимое тремя абзацами раньше заявление Сталина 1927 года о его отношении к военной оппозиции, справка Шверника оставила лишь 25 слов из 56, грубо исказив смысл и произвольно оборвав текст (там же. С. 83). В силу этого ее вообще нельзя считать достоверным документальным источником.
В Собраниях сочинений Ленина и Сталина имеется немало документов, характеризующих тональность и стиль их взаимоотношений. Сталин краток, четок, конкретен, деловит, откровенен, требователен. Его доклады и обращения к Ленину продиктованы знанием обстановки и нужд фронта, порой жестки и критичны. В них нет и тени заискивания и подобострастия. Как и ответы Ленина, они проникнуты чувством абсолютного доверия, взаимной ответственности, понимания взятых на себя обязательств. Сталин позволяет себе теплые слова в адрес "моего дорогого и любимого Ильича" только в моменты удачи и благоприятного перелома на фронте. Ленин обходится, как правило, без сантиментов. Сталин по-молодому гарцует после успешно проведенного штурма мятежных фортов Красная Горка и Серая Лошадь и с суши и, вопреки канонам военно-морской o науки, с моря. "Считаю своим долгом заявить, - пишет он Ленину, - что я и впредь буду действовать таким образом, несмотря на все мое благоговение перед наукой" (С4. 261). За эту операцию Сталин награждается орденом Красного Знамени. Решение принимается на том же заседании Политбюро, на котором награждается Троцкий. "Как же ты не понимаешь? - будто бы увещевал недоумевающего М. И. Калинина Н. И. Бухарин. - Это Ильич придумал: Сталин не может жить, если у него нет чего-нибудь, что есть у другого. Он этого не простит" (Троцкий Л. Д. Моя жизнь. Т. 2. С. 165). Здесь видится как выпад против Сталина, для Троцкого типичный, так и признание того, что мысль о награждении одновременно обоих деятелей принадлежит Ленину, что они сопоставимы друг с другом.
3. Еще один пример из гражданской войныВ истории России случались совпадения идей, замыслов и поступков, вызывающие восхищение, удивление или же усмешку. Так, вспоминается "великий проект" Павла I, согласованный было с Наполеоном, согласно которому соединенные армии двух держав (генералы Орлов и Массена) должны были за три месяца достичь берегов Инда и похитить "жемчужину британской короны". В марте 1801 года казачий "авангард под командой атамана Денисова уже переправился по льду через Волгу.., когда весть о смерти Павла неожиданно остановила все" (История XIX века. Т. 2. М., 1938. С. 415). Кто бы мог знать, что этот сумасбродный проект повторится?
Несомненно, большевики брали власть в октябре 1917 года с прямым расчетом на распространение революции по всей Европе. Ноябрьская революция 1918 года в Германии и Венгерская революция 1919 года подкрепили эту надежду на очень непродолжительный период. Ленин тут же сформулировал альтернативу: раз революция на Западе запаздывает, следует, опираясь на собственные силы и возможные научно-технические и организационные заимствования из-за границы, строить образцовую базу мирового социализма в России. Сталин стал вернейшим сторонником и проводником этой линии.
Но не таков был Троцкий. В августе 1919 года он пишет доклад, в котором, ссылаясь на удушение Советской Венгрии и на то, "что большие события на Западе могут нагрянуть не скоро", предлагает ЦК РКП(б) "стать лицом к востоку... Дорога на Индию, - утверждает он, - может оказаться для нас в данный момент более проходимой и более короткой, чем дорога в Советскую Венгрию... Один серьезный военный работник (хорошо бы выяснить кто. - Р. К.) предложил еще несколько месяцев тому назад план создания конного корпуса (30 000-40 000 всадников) с расчетом бросить его на Индию... Подготовка "элементов" азиатской ориентации и, в частности, подготовка военного удара на Индию, на помощь индусской революции, - писал Троцкий, - может носить только предварительный, подготовительный характер". А через полтора месяца уже просил ЦК "предписать Реввоенсовету республики сосредоточить в Туркестане материальные и персональные элементы для возможного с нашей стороны наступления из Туркестана на юг" (Архив Троцкого. Т. 1. М., 1990. С. 181-185).
ЦК не пошел тогда на подобное решение. Четко обозначилось еще одно противоречие - между русско-интернациональной линией Ленина (и Сталина) и интернационально-космополитической линией Троцкого. Ныне их внешнее сходство сбивает с толку некоторых патриотов, провоцирует их на подчас необдуманные отождествления и оценки. В действительности же здесь угадывается весьма существенное различие между интенсивно конструктивным пониманием мирового революционного процесса и курсом на его экстенсивно-разрушительное распространение искусственным методом подталкивания извне. Правильность, жизненную правоту первой линии доказали как три десятилетия сталинского руководства, факт победы в Великой Отечественной войне и образования мировой социалистической системы, так и морально-политический крах троцкизма, поражение СССР в афганской кампании.
Одна из самых драматических сшибок воззрений и характеров периода гражданской войны произошла летом-осенью 1920 года, во время горестно знаменитой польской операции. Дело началось с нападения панской Польши (апрель), при подстрекательстве и всяческой поддержке Франции, а за нею также Англии и Америки на Советскую Россию, нападения, уже тогда окрещенного как третий поход Антанты. С захвата белополяками ряда белорусских и украинских областей, включая Киев. Говоря о таком факторе военного успеха, как отношение к агрессору местного населения, Сталин отмечал, что "ни один из прилегающих к Польше районов не может быть признан для польских войск благоприятным ни в смысле района удара, ни в смысле дальнейшего развития этого удара..." (С4. 326). Это утверждение, появившееся на страницах "Правды" в конце мая, вскоре оправдалось. 5 июня Конная армия С. М. Буденного нанесла удар в направлении Житомира, после чего польский фронт посыпался. С этого момента Сталин придерживался в отношении западного театра военных действий, скорее, примера М. И. Кутузова, сказавшего в Вильно: "Война окончилась за полным истреблением неприятеля" (Жилин П. А. Контрнаступление русской армии в 1812 году. М., 1953. С. 340), - чем намерения продолжать преследовать противника на его территории. Он настаивал на перенесении центра внимания на потенциально более опасный Крымский фронт, в сторону возможности "взорвать с тыла плоды наших побед над поляками" (С4. 339). Однако возобладала другая точка зрения.
В своей автобиографии Троцкий стремится взвалить ответственность за все последующее на Ленина (а также на Сталина). "Я снова объезжал армии и города, мобилизуя людей и ресурсы, - пишет он с интонацией невинности... - Стало складываться и крепчать настроение в пользу того, чтоб войну, которая началась как оборонительная, превратить в наступательную революционную войну. Принципиально я, разумеется, не мог иметь никаких доводов против этого" (Моя жизнь. Т. 2. С. 190-191). Темпераментный Троцкий с видом смиренной овечки изображает себя жертвой сложившейся психологической обстановки, хотя речь идет, по сути, о намерении придать российской революции - еще до основательного закрепления ее позиций усилиями в мирном хозяйственно-культурном строительстве - всеевропейский размах, подтвердить излюбленную троцкистскую схему, согласно которой "социалистическая революция становится перманентной в новом, более широком смысле: она не получает своего завершения до окончательного торжества нового общества на всей нашей планете" (К истории... С. 287). Мотивы Троцкого и Ленина и на этот раз совершенно не совпадают. Что для Троцкого было делом абстрактного принципа и подпитки гордыни, для Ленина являлось последней попыткой пробиться, наконец, на смычку с революционной Германией. Сталин тут стоит особняком, находясь в некоем подобии оппозиции. В результате наступательный порыв, по словам Троцкого, "совершенно неслыханный и беспримерный", превращается "в катастрофическое отступление" (Моя жизнь. Т. 2. С. 191);
С самого начала кампании Сталин отнюдь не скрывал своих скептических взглядов. "Ни одна армия в мире не может победить (речь идет, конечно, о длительной и прочной победе) без устойчивого тыла, - пишет он в мае 1920 года. - Тыл для фронта - первое дело, ибо он, и только он, питает фронт не только всеми видами довольствия, но и людьми - бойцами, настроениями и идеями. Неустойчивый, а еще более враждебный тыл обязательно превращает в неустойчивую и рыхлую массу самую лучшую, самую сплоченную армию... Тыл польских войск в этом отношении, - предостерегает Сталин, - значительно отличается от тыла Колчака и Деникина к большей выгоде для Польши. В отличие от тыла Колчака и Деникина, тыл польских войск является однородным и национально спаянным. Отсюда его единство и стойкость. Его преобладающее настроение - "чувство отчизны" - передается по многочисленным нитям польскому фронту, создавая в частях национальную спайку и твердость. Отсюда стойкость польских войск". В самой категорической форме Сталин осуждает "бахвальство и вредное для дела самодовольство" тех, кто "не довольствуются успехами на фронте и кричат о "марше на Варшаву"", тех, кто, "не довольствуясь обороной нашей Республики от вражеского нападения, горделиво заявляют, что они могут помириться лишь на "красной советской Варшаве"". Свое отрицательное отношение к идее "марша на Варшаву" он вновь воспроизводит в интервью "Правде" 11 июля. Тогда же Сталин пишет проект Циркулярного письма ЦК РКП(б) о необходимости пополнить надежными кадрами Крымский фронт (С4. 323, 333, 339, 344-345). Таким образом, тактико-стратегическая оценка Сталиным положения и первоочередных задач на фронтах этого, завершающего в европейской части страны этапа гражданской войны временно не совпадает ни с позицией Ленина, ни, тем более, с позицией Троцкого. Это затем сказывается в его поведении как члена Реввоенсовета Республики и Юго-Западного фронта.
В то время как войска этого фронта, которым командовал А. И. Егоров, были сосредоточены на наступательной операции в районе Львова, Западный фронт, возглавляемый М. Н. Тухачевским (член РВС И. С. Уншлихт) и направляемый Троцким, осуществлял рейд на Варшаву. Сведя на нет впечатляющие победы первых месяцев лета, он, как известно, потерпел полнейшую неудачу.
Кто виноват в этом провале? Советская историография давала тут разные ответы. Мнение Троцкого нам уже известно. Мнение Сталина и историков его времени емко выражено в "Кратком куре истории ВКП(б)" (см.: С. 230-231). Но ближе к истине, пожалуй, малоизвестные документы тех месяцев и лет.
30 августа 1920 года по горячим следам событий Сталин предложил Политбюро ЦК РКП(б) образовать комиссию "по обследованию условий нашего июльского наступления и августовского отступления на Западном фронте". В связи с полемикой, развернувшейся на IX партконференции (сентябрь), он был вынужден письменно обратиться в ее президиум. "Заявление т. Троцкого о том, - говорилось в нем, - что я в розовом свете изображал состояние наших фронтов, не соответствует действительности. Я был, кажется, единственный член ЦК, который высмеивал ходячий лозунг о "марше на Варшаву" и открыто в печати предостерегал товарищей от увлечения успехами, от недооценки польских сил. Достаточно прочесть мои статьи в "Правде"".
Сталин возражал также Ленину, который упрекал его в пристрастном отношении к Западному фронту, говоря, "что стратегия не подводила ЦК". Сталин отмечал, что ЦК принял решение "в сторону продолжения наступательной войны", доверившись ошибочной информации командующего и члена РВС фронта. Логика ЦК была абсолютно правильной, но ее исходные посылки оказались недостоверными. "Никто не опроверг, - указывал Сталин, - что ЦК имел телеграмму командования о взятии Варшавы 16-го августа. Дело не в том, что Варшава не была взята 16-го августа, - это дело маленькое, - а дело в том, что Запфронт стоял, оказывается, перед катастрофой ввиду усталости солдат, ввиду неподтянутости тылов, а командование этого не знало, не замечало. Если бы командование предупредило ЦК о действительном состоянии фронта, ЦК, несомненно, отказался бы временно от наступательной войны, как он делает это теперь. То, что Варшава не была взята 16-го августа, это, повторяю, дело маленькое, но то, что за этим последовала небывалая катастрофа, взявшая у нас 100 000 пленных и 200 орудий, это уже большая оплошность командования, которую нельзя оставить без внимания. Вот почему я требовал в ЦК назначения комиссии, которая, выяснив причины катастрофы, застраховала бы нас от нового разгрома. Т. Ленин, видимо, щадит командование, - заключал Сталин, - но я думаю, что нужно щадить дело, а не командование" (Большевистское руководство... С. 156, 160-161).
До недавнего времени в числе немногих неопубликованных работ Ленина оставались его выступления на IX партконференции. Тем, кто решал вопрос о составе Полного собрания сочинений, видимо, представлялось удобным выставлять Сталина главным виновником случившегося: не дал, дескать, из упрямства Первую конную под Варшаву и тем самым предопределил беду. Агитпроповцы довольно неуклюже оберегали авторитет Ленина, который в свое время взял ответственность на себя и на ЦК.
Выступая на конференции, Троцкий сравнил состояние измотанных красных войск под Варшавой с состоянием "полусомнамбулы". "В прениях тов. Троцкому было указано, - заметил на это Ленин, - что если армия находилась в полусомнамбулическом или, как он потом выразился, полуусталом состоянии, то ведь центральное стратегическое командование не было или по крайней мере не должно было быть полуусталым. И ошибка, несомненно, остается... Если мы не научились после Деникина и Колчака устанавливать эту стену внутренней усталости, если состояние духа на одну треть сомнамбулическое, то мы должны сказать всякому политическому руководителю: благоволите подтвердить наши директивы и изменить. Мы это делать еще не научились, хотя два раза проделали опыт с Деникиным, Колчаком и Польшей". Ленинский анализ причин неуспеха в основном совпадал со сталинским. "Мы встретили большой национальный подъем мелких буржуазных элементов, которые по мере приближения (красных. - Р. К.) к Варшаве приходили в ужас за свое национальное существование, - говорил Владимир Ильич. - Нам не удалось прощупать действительного настроения пролетарских масс и в батрачестве, и в рядах промышленного пролетариата Польши" (Ленин В. И. Неизвестные документы 1891-1922. М., 1999. С. 389-390, 315- 376).
Особо следует отметить, что в самый разгар варшавской драмы Сталин обратился в Политбюро ЦК. с запиской о создании боевых резервов Республики. Непосредственно обобщая происходящее, извлекая из него живые уроки, он предлагал принять программу по этому вопросу, в том числе "меры к постановке и усилению" авто-, броне- и авиапромышленности (это в двадцатом-то году!), не утратившие смысла до конца Отечественной войны. Сталин возмущался тем, что Троцкий ответил на его предложения "отпиской", и перечислял конкретные недостатки армейской работы и способы их устранения. "ЦК должен знать и контролировать всю работу органов военного ведомства. Не исключая подготовки боевых резервов и полевых операций, - подчеркивал Сталин, - если он не хочет очутиться перед новой катастрофой" (С4. 349). "Несомненно, - острил Троцкий еще в связи с Брестом, - что главная моя забота: сделать наше поведение в вопросе о мире как можно более понятным мировому пролетариату было для Сталина второстепенным. Его интересовал "мир в одной стране", как впоследствии - "социализм в одной стране". В решающем голосовании он присоединился к Ленину" (Моя жизнь. Т. 2. С. 122). Но Троцкий проглядел самое существенное. Становление новой, трудовой и антиэксплуататорской общественной системы реально начинается не с "мирового пролетариата", который в устах этого "вождя Красной Армии" выглядит всего лишь красным словцом, а как раз с "одной страны". Этой страной в мировой истории явилась наша Родина - Россия. Вот почему Сталин делал все, чтобы органически слить природно присущую ей "всемирную отзывчивость" (Пушкин-Достоевский) с "национальной гордостью великороссов" (Ленин), не мыслил интернационализм без патриотизма. Троцкий предпочел остаться в разреженной атмосфере своих неукорененных холодных абстракций. Он так и не сумел понять, что его, как ему казалось, "серый" оппонент неизмеримо деловитее и зрелее, проникновеннее и ярче, диалектичнее и "материалистичнее" "мэтра" и как революционер.
4. Хрущевская "соломинка"В марте 1943 года Сталин отказал Хрущеву в просьбе за сына Леонида, который, совершив второе тяжкое преступление, подлежал суду военного трибунала. По свидетельству кремлевской охраны, Хрущев в присутствии приближенных тогда заявил: "Ленин в свое время отомстил царской семье за брата, а я отомщу Сталину, пусть мертвому, за сына, покажу, где живет "кузькина мать"" (Докучаев М. С. Москва. Кремль. Охрана. М., 1995. С. 165).
Спустя три года после кончины Сталина ему, пока что лежавшему рядом с Лениным в Мавзолее, как писал по поводу гибели Пушкина Алексей Кольцов, "сняли голову не большой горой, а соломинкой".
По-видимому, для этой цели академику Поспелову П. Н. было поручено подготовить к XX съезду КПСС доклад "О культе личности и его последствиях" (рукопись в архиве имеется). Однако на второй день съезда, 15 февраля 1956 года, Хрущев перепоручил эту работу Д. Т. Шепилову. "Он дал мне полный карт-бланш, - вспоминал Дмитрий Трофимович. - ...При этом никаких особых материалов у меня под рукой не было, только текст Поспелова.... Шепилов писал два с половиной дня. "Рукопись отдал Хрущеву, а сам поехал на съезд. Когда он потом читал доклад, я находил в нем свои целые абзацы. Но текст кто-то перелопатил". Помимо внесения возможных диктовок лично Хрущева (он "сам никогда не писал") Шепилов допускал вмешательство хрущевских помощников Лебедева и Шуйского. Но самое примечательное состоит в том, что при этом были совершенно обойдены законные, уставные коллегиальные органы и нормы выпуска такого рода документов. "До съезда капитального обсуждения доклада не было. Это точно. Говорили об этом - да, но возможность выйти на съезд с докладом многих просто пугала" (И примкнувший к ним Шепилов. Правда о человеке, ученом, воине, политике. М., 1998. С. 125, 126). Правду говорил мне в начале 70-х
