Чемоданная элита России - условия перерождения
"Элита России и долгая война"
«Между Россией и Западом не может быть союза ни ради интересов, ни ради принципов, мы, русские, должны неизменно помнить, что принципы, на которых стоят Россия и Европа, столь противоположны, столь взаимно отрицают друг друга, что жизнь одной возможна только ценой смерти другой…» (Федор Тютчев в 1864 году в письме к своей дочери Анне Фёдоровне.)
Длинное-длинное предисловие:
Мы, воспитанные на советском кинематографе, представляем социальные перемены, как красиво поставленную сцену из фильма, где герой вдруг встаёт, расправляет плечи и под музыку идёт навстречу новой судьбе.
На самом деле всё происходит гораздо тише. Просто однажды привычные вещи перестают работать. Слова, которые ещё вчера вдохновляли и успокаивали, начинают звучать пусто и пафосно. Обещания вызывают не энтузиазм, а раздражение. Даже надежда, эта вечная внутренняя мошенница, и та как будто устаёт придумывать оправдания, почему не получилось ожидаемого и обещанного.
Человек удивительно живуч в своих заблуждениях. Он способен годами обживать неудобство, как старую коммунальную комнату: подвинет табурет, заткнёт щель газетой, натянет улыбку на лицо — и вроде бы жить можно. Не хорошо, не счастливо, не достойно даже, но терпимо. У нас ведь терпимо — синоним нормы. Пока не начинает ломить изнутри
так, что уже невозможно ни сидеть, ни молчать, ни делать вид, будто всё идёт как надо.
Вот тогда и выясняется, что перемены — это не про вдохновение. Это про предел. Про ту черту, за которой соглашательство становится формой самоуничтожения. Про внезапную ясность, когда человек впервые за долгое время перестаёт врать себе и с холодным недоумением смотрит на собственную жизнь, как на чужую, плохо написанную драму с трагическим концом, который уже soon, как говорят голливудчане.
Самое трудное в этот момент — не решиться. Решиться как раз легко, когда дальше отступать некуда. Самое трудное — признать цену прежнего существования. Признать, сколько сил было потрачено на поддержание чужих завышенных ожиданий, на страх выглядеть смешным, неблагодарным, неудобным. Сколько лет ушло на то, чтобы не жить, а только готовиться, примеряться, ждать какого-то разрешения, которое никто и не собирался давать.
Но, может быть, в этом и есть наш особый способ движения. Не потому, что он лучше, а потому, что иначе редко получается. Мы не стартуем с лёгкого толчка, с уверенной схемы, с понятной цели. Мы долго стоим на месте, упрямо делая вид, что ещё есть силы терпеть. А потом срываемся резко, почти грубо, будто сама жизнь, потеряв терпение, берёт нас за плечи и разворачивает в нужную сторону.
Вот почему такие моменты почти всегда выглядят некрасиво. В них мало пафоса и ещё меньше гармонии. Там есть злость, растерянность, чувство потери, иногда даже стыд за то, что ты так долго медлил. Но именно в этой неустроенности и рождается нечто настоящее. Не лозунг, не поза, не очередная попытка понравиться себе в зеркале, а честное движение вперёд — без гарантий, зато без прежней лжи.
И если этот момент действительно настал, значит, выбирать уже особенно не из чего. Либо снова убаюкать себя разговорами о подходящем времени, сложных обстоятельствах и неблагоприятной погоде, либо наконец признать очевидное: старая жизнь закончилась, даже если внешне ещё продолжается. А новая никогда не приходит в идеально прибранную комнату. Она входит туда, где кавардак, всё перевёрнуто, пахнет гарью, где человек стоит посреди обломков своих прежних иллюзий и ожиданий и впервые, может быть, говорит без фальши: довольно.
Environment (Обстановка, окружение, условия.)
Страны Запада уже не скрывают, что собираются с нами воевать. Они слишком сильно вложились в Украину и понесли чересчур большие убытки, чтобы теперь «включать заднюю». Отбить расходы заклятые партнеры планируют за наш счет. Поэтому большая война будет. Вероятный противник уже активно к ней готовится – налаживает логистику, раскручивает маховик ВПК, укрепляет границы, наращивает численность армий.
Готовиться к войне нужно и нам. Конфликт высокой интенсивности со странами Запада, совершенно очевидно, потребует мобилизации всего и всех. И вот тут ребром встаёт вопрос об элите, которая поведёт народ «на бой кровавый, святой и правый»… Что с ней не так и почему?
Чемоданные элитарии и элитные чемодарии.
Сразу оговорюсь – «элита» в этом тексте, это не синоним слов образцовый, идеальный, совершенный, отборный и так далее. Элита в данном контексте – это те, кто имеет возможность влиять на государственные решения, безотносительно их моральных качеств и нравственных критериев. Кто имеет возможность позвонить президенту России – тот и элита.
Есть в этом кубле единомышленников особый политический архетип — чемоданная элита. Существо переходное, нервное, слегка глянцевое, с дорогими часами, плохим вкусом и вечной тоской по заморскому одобрению. Этакий гибрид Чичикова, Дориана Грея и мелкого персонажа из «Наследников», который очень хочет выглядеть хозяином жизни, но всё время напоминает старшего лакея при чужом поместье.
Являясь тепличной эволюцией постсоветских мародёров-приватизаторов, это существо физически обитает на территории России, но духовно прописано где-нибудь между приёмной международного фонда по управлению семейными капиталами, швейцарским сейфом и лондонской витриной. Родина для него — как шахта для горняка: место, откуда извлекаются ресурсы, которые потом аккуратно скирдуются, реализуются и обналичиваются совсем в другой юрисдикции.
Мы часто называем их баксолюбами и какунихачухами — от слов «как у них хочу». Но это слишком упрощённый взгляд на психологию этих людей. На самом деле они не хотят, чтобы в России было как на Западе. Они вообще не очень хотят, чтобы Россия была. «Эта страна» — так они обычно называют Отечество — в их средне- и долгосрочной перспективе на глобусе отсутствует. Есть активы, есть логистика, есть дети в правильных школах, есть консультанты по репутационным рискам. А страны — нет. Она им мешает, как бедный родственник на семейной фотографии: вроде выгнать неудобно, но и показывать приличным людям неловко.
Зверушки эти отнюдь не постсоветского происхождения. Со времён Андрея Курбского среди высокопоставленных, влиятельных и крайне обеспеченных представителей отечественных небожителей постоянно присутствовала «боярская партия», искренне считающая, что только в качестве придатка чужого мира, в качестве колонии "просвещённого и цивилизованного" Запада у России может быть хоть какое-то будущее.
Почему так получается и какого лешего чужая витрина постоянно их так привлекает, я писал отдельно. Если интересно — повторю. Сегодня речь о самом факте: часть любой элиты в России — монархической, советской, постсоветской — буквально молится на Запад, считая его светом в окошке, сверкающим градом на холме и единственно возможным светлым будущим. Почти по Платону: они сидят в пещере, смотрят на чужие тени и уверены, что это и есть настоящая реальность.
Почему их так тянет на Запад?
Неудержимо тянет на Запад отечественные элиты не из-за того, что там мостовые шампунем моют (кстати, уже почти нет) и не из-за ассортимента продуктов (сейчас там всё гораздо скромнее, чем в той же Москве). Тянет туда наших небожителей по соображениям, которые впору назвать религиозными. Что бы они не делали в России, всё равно отношение к богатым людям здесь будет колебаться от сдержанно-презрительного до откровенно-враждебного.
Максима «Богатый человек неправеден» имеет столь глубокие исторические корни, что переломить ее не удалось за всё время господства капитала. Жить в обстановке постоянной плохо скрываемой враждебности – то ещё испытание для нервной системы. Другое дело Запад – там считается, что богатство от Бога и любой богатый праведен, если отсутствует решение суда. Там легче дышать. Там жить проще… Пока на горизонте не нарисовались шериф с помощниками…
В советское время всё было essentially the same — ровно то же самое. Советские небожители, обладатели персональных машин, дач, спецпайков и спецобслуживания, приходили в экстаз от возможности пожить хоть какое-то время жизнью рядового бюргера. Магия витрины действовала безотказно. Как у Булгакова: «квартирный вопрос» испортил москвичей, а зарубежный универмаг испортил значительную часть номенклатуры. Именно западопоклонники из совпартноменклатуры с особенным восторгом продавали идею конвергенции, которую все окружающие почему-то единогласно восприняли как капитуляцию.
Проблема прозападной отечественной элиты – в её фанатичной и какой-то истерической вере в благородство и порядочность джентльменов из лондонского Сити и нью-йоркского Уолл-стрит. Адепты этой секты уверены, что им стоит правильно улыбнуться, вовремя пожать нужную руку, купить дом в приличном районе Калифорнии, отправить детей в правильный колледж из лиги Плюща, произнести несколько заклинаний на языке глобального приличия — и его наконец примут в западное буржуинство. Не как просителя. Не как полезного идиота. Не как человека с ключом от природной кладовой РФ, а как равного, достойного сидеть за одним столом с теми семьями, кто является собственниками ФРС и таких системообразующих фондов, как Vanguard & Black Rock.
В этом и заключается главная комедия, давно перешедшая в фарс. Потому что за чужим столом никого из России никогда не ждали как равного. Его могли посадить рядом, если он был удобен. Ему могли налить, если он был полезен. Ему могли даже улыбнуться, если его руками открывались нужные двери. Но путать сервисную улыбку с признанием — это уже не наивность. Это профессиональная глупость, доведённая до статуса мировоззрения.
Наш элитарий десятилетиями принимал временный пропуск за членский билет. Он считал, что его пригласили в клуб джентльменов, но не поинтересовался — в качестве кого? Зря. Очень зря. Им бы перечитать не только Адама Смита, но и Гоголя. Там всё давно написано: когда Чичиков слишком долго торгует мёртвыми душами, однажды выясняется, что главная мёртвая душа — он сам.
Мёртвые души.
Первым этот скорбный путь прошёл всемогущий Борис Березовский, почи
