Чемоданная элита России - условия перерождения
"Элита России и долгая война"
«Между Россией и Западом не может быть союза ни ради интересов, ни ради принципов, мы, русские, должны неизменно помнить, что принципы, на которых стоят Россия и Европа, столь противоположны, столь взаимно отрицают друг друга, что жизнь одной возможна только ценой смерти другой…» (Федор Тютчев в 1864 году в письме к своей дочери Анне Фёдоровне.)
Длинное-длинное предисловие:
Мы, воспитанные на советском кинематографе, представляем социальные перемены, как красиво поставленную сцену из фильма, где герой вдруг встаёт, расправляет плечи и под музыку идёт навстречу новой судьбе.
На самом деле всё происходит гораздо тише. Просто однажды привычные вещи перестают работать. Слова, которые ещё вчера вдохновляли и успокаивали, начинают звучать пусто и пафосно. Обещания вызывают не энтузиазм, а раздражение. Даже надежда, эта вечная внутренняя мошенница, и та как будто устаёт придумывать оправдания, почему не получилось ожидаемого и обещанного.
Человек удивительно живуч в своих заблуждениях. Он способен годами обживать неудобство, как старую коммунальную комнату: подвинет табурет, заткнёт щель газетой, натянет улыбку на лицо — и вроде бы жить можно. Не хорошо, не счастливо, не достойно даже, но терпимо. У нас ведь терпимо — синоним нормы. Пока не начинает ломить изнутри
так, что уже невозможно ни сидеть, ни молчать, ни делать вид, будто всё идёт как надо.
Вот тогда и выясняется, что перемены — это не про вдохновение. Это про предел. Про ту черту, за которой соглашательство становится формой самоуничтожения. Про внезапную ясность, когда человек впервые за долгое время перестаёт врать себе и с холодным недоумением смотрит на собственную жизнь, как на чужую, плохо написанную драму с трагическим концом, который уже soon, как говорят голливудчане.
Самое трудное в этот момент — не решиться. Решиться как раз легко, когда дальше отступать некуда. Самое трудное — признать цену прежнего существования. Признать, сколько сил было потрачено на поддержание чужих завышенных ожиданий, на страх выглядеть смешным, неблагодарным, неудобным. Сколько лет ушло на то, чтобы не жить, а только готовиться, примеряться, ждать какого-то разрешения, которое никто и не собирался давать.
Но, может быть, в этом и есть наш особый способ движения. Не потому, что он лучше, а потому, что иначе редко получается. Мы не стартуем с лёгкого толчка, с уверенной схемы, с понятной цели. Мы долго стоим на месте, упрямо делая вид, что ещё есть силы терпеть. А потом срываемся резко, почти грубо, будто сама жизнь, потеряв терпение, берёт нас за плечи и разворачивает в нужную сторону.
Вот почему такие моменты почти всегда выглядят некрасиво. В них мало пафоса и ещё меньше гармонии. Там есть злость, растерянность, чувство потери, иногда даже стыд за то, что ты так долго медлил. Но именно в этой неустроенности и рождается нечто настоящее. Не лозунг, не поза, не очередная попытка понравиться себе в зеркале, а честное движение вперёд — без гарантий, зато без прежней лжи.
И если этот момент действительно настал, значит, выбирать уже особенно не из чего. Либо снова убаюкать себя разговорами о подходящем времени, сложных обстоятельствах и неблагоприятной погоде, либо наконец признать очевидное: старая жизнь закончилась, даже если внешне ещё продолжается. А новая никогда не приходит в идеально прибранную комнату. Она входит туда, где кавардак, всё перевёрнуто, пахнет гарью, где человек стоит посреди обломков своих прежних иллюзий и ожиданий и впервые, может быть, говорит без фальши: довольно.
Environment (Обстановка, окружение, условия.)
Страны Запада уже не скрывают, что собираются с нами воевать. Они слишком сильно вложились в Украину и понесли чересчур большие убытки, чтобы теперь «включать заднюю». Отбить расходы заклятые партнеры планируют за наш счет. Поэтому большая война будет. Вероятный противник уже активно к ней готовится – налаживает логистику, раскручивает маховик ВПК, укрепляет границы, наращивает численность армий.
Готовиться к войне нужно и нам. Конфликт высокой интенсивности со странами Запада, совершенно очевидно, потребует мобилизации всего и всех. И вот тут ребром встаёт вопрос об элите, которая поведёт народ «на бой кровавый, святой и правый»… Что с ней не так и почему?
Чемоданные элитарии и элитные чемодарии.
Сразу оговорюсь – «элита» в этом тексте, это не синоним слов образцовый, идеальный, совершенный, отборный и так далее. Элита в данном контексте – это те, кто имеет возможность влиять на государственные решения, безотносительно их моральных качеств и нравственных критериев. Кто имеет возможность позвонить президенту России – тот и элита.
Есть в этом кубле единомышленников особый политический архетип — чемоданная элита. Существо переходное, нервное, слегка глянцевое, с дорогими часами, плохим вкусом и вечной тоской по заморскому одобрению. Этакий гибрид Чичикова, Дориана Грея и мелкого персонажа из «Наследников», который очень хочет выглядеть хозяином жизни, но всё время напоминает старшего лакея при чужом поместье.
Являясь тепличной эволюцией постсоветских мародёров-приватизаторов, это существо физически обитает на территории России, но духовно прописано где-нибудь между приёмной международного фонда по управлению семейными капиталами, швейцарским сейфом и лондонской витриной. Родина для него — как шахта для горняка: место, откуда извлекаются ресурсы, которые потом аккуратно скирдуются, реализуются и обналичиваются совсем в другой юрисдикции.
Мы часто называем их баксолюбами и какунихачухами — от слов «как у них хочу». Но это слишком упрощённый взгляд на психологию этих людей. На самом деле они не хотят, чтобы в России было как на Западе. Они вообще не очень хотят, чтобы Россия была. «Эта страна» — так они обычно называют Отечество — в их средне- и долгосрочной перспективе на глобусе отсутствует. Есть активы, есть логистика, есть дети в правильных школах, есть консультанты по репутационным рискам. А страны — нет. Она им мешает, как бедный родственник на семейной фотографии: вроде выгнать неудобно, но и показывать приличным людям неловко.
Зверушки эти отнюдь не постсоветского происхождения. Со времён Андрея Курбского среди высокопоставленных, влиятельных и крайне обеспеченных представителей отечественных небожителей постоянно присутствовала «боярская партия», искренне считающая, что только в качестве придатка чужого мира, в качестве колонии "просвещённого и цивилизованного" Запада у России может быть хоть какое-то будущее.
Почему так получается и какого лешего чужая витрина постоянно их так привлекает, я писал отдельно. Если интересно — повторю. Сегодня речь о самом факте: часть любой элиты в России — монархической, советской, постсоветской — буквально молится на Запад, считая его светом в окошке, сверкающим градом на холме и единственно возможным светлым будущим. Почти по Платону: они сидят в пещере, смотрят на чужие тени и уверены, что это и есть настоящая реальность.
Почему их так тянет на Запад?
Неудержимо тянет на Запад отечественные элиты не из-за того, что там мостовые шампунем моют (кстати, уже почти нет) и не из-за ассортимента продуктов (сейчас там всё гораздо скромнее, чем в той же Москве). Тянет туда наших небожителей по соображениям, которые впору назвать религиозными. Что бы они не делали в России, всё равно отношение к богатым людям здесь будет колебаться от сдержанно-презрительного до откровенно-враждебного.
Максима «Богатый человек неправеден» имеет столь глубокие исторические корни, что переломить ее не удалось за всё время господства капитала. Жить в обстановке постоянной плохо скрываемой враждебности – то ещё испытание для нервной системы. Другое дело Запад – там считается, что богатство от Бога и любой богатый праведен, если отсутствует решение суда. Там легче дышать. Там жить проще… Пока на горизонте не нарисовались шериф с помощниками…
В советское время всё было essentially the same — ровно то же самое. Советские небожители, обладатели персональных машин, дач, спецпайков и спецобслуживания, приходили в экстаз от возможности пожить хоть какое-то время жизнью рядового бюргера. Магия витрины действовала безотказно. Как у Булгакова: «квартирный вопрос» испортил москвичей, а зарубежный универмаг испортил значительную часть номенклатуры. Именно западопоклонники из совпартноменклатуры с особенным восторгом продавали идею конвергенции, которую все окружающие почему-то единогласно восприняли как капитуляцию.
Проблема прозападной отечественной элиты – в её фанатичной и какой-то истерической вере в благородство и порядочность джентльменов из лондонского Сити и нью-йоркского Уолл-стрит. Адепты этой секты уверены, что им стоит правильно улыбнуться, вовремя пожать нужную руку, купить дом в приличном районе Калифорнии, отправить детей в правильный колледж из лиги Плюща, произнести несколько заклинаний на языке глобального приличия — и его наконец примут в западное буржуинство. Не как просителя. Не как полезного идиота. Не как человека с ключом от природной кладовой РФ, а как равного, достойного сидеть за одним столом с теми семьями, кто является собственниками ФРС и таких системообразующих фондов, как Vanguard & Black Rock.
В этом и заключается главная комедия, давно перешедшая в фарс. Потому что за чужим столом никого из России никогда не ждали как равного. Его могли посадить рядом, если он был удобен. Ему могли налить, если он был полезен. Ему могли даже улыбнуться, если его руками открывались нужные двери. Но путать сервисную улыбку с признанием — это уже не наивность. Это профессиональная глупость, доведённая до статуса мировоззрения.
Наш элитарий десятилетиями принимал временный пропуск за членский билет. Он считал, что его пригласили в клуб джентльменов, но не поинтересовался — в качестве кого? Зря. Очень зря. Им бы перечитать не только Адама Смита, но и Гоголя. Там всё давно написано: когда Чичиков слишком долго торгует мёртвыми душами, однажды выясняется, что главная мёртвая душа — он сам.
Мёртвые души.
Первым этот скорбный путь прошёл всемогущий Борис Березовский, почивший в собственном шарфике, за ним последовали несколько фигур второго плана (Смоленский, Гусинский, Кагаловский, Дубовой и тд), однако их трагедии никого не убедили и делать выводы не заставили. Несмотря на приснопамятное «замучаетесь пыль глотать», мыши плакали, кололись, но продолжали жрать кактус.
После начала СВО Запад выдал образцовый «strike», сбив почти все кегли одним хаусболом. И вот теперь Роман Абрамович шестерит курьером на подхвате МИ-6, в надежде вернуть хотя бы часть своего английского капитала, милашка Дуров заложился до трусов во французской разведке DGSE (Direction Générale de la Sécurité Extérieure), а недавний король «Альфа-групп» Пётр Авен вымаливает у вчерашних латышских свинопасов по капле на жизнь из своего замороженного состояния.
Почти все вчерашние хозяева жизни обнаружили, что их прекрасные зарубежные конструкции напоминают декорации из «Волшебника страны Оз»: издалека — величие, дым, гром и изумрудный город, а вблизи — человек за занавеской, рычаги, скрипучая машинерия и очень прагматичный интерес к чужим активам.
Меня вообще всегда изумляло, как и почему такие жёсткие, звероподобные отечественные олигархи, не стеснявшиеся демонстрировать зубы на территории России, пересекая западную границу, превращаются в ручных болонок, ласково виляющих хвостиком и не рискующих даже поднять глаза на англосаксонских непартнёров. Это уже не провинциализм. Это карго-культ, фетишизация и антропотеизм в одном флаконе. Как будто человек увидел небоскрёб, терминал Bloomberg и табличку private members only — и окончательно уверовал, что перед ним не инфраструктура капитала, а Синайская гора с новым заветом для состоятельных язычников.
И вот теперь самое смешное — если, конечно, сохранять чувство юмора на руинах иллюзий. Эти люди всё ещё удивляются. Они смотрят на мир глазами обиженного отличника, которому внезапно объяснили, что купленные ими золотые медали не дают права командовать ректоратом Оксфорда. Они искренне не понимают: как же так? Мы ведь всё делали по инструкции! Говорили правильные слова. Стеснялись собственной страны в нужных местах. Морщились при слове «народ». Считали патриотизм дурным тоном. Мы были почти как вы, ненаглядные наши американе и англичане. Почти — ключевое слово.
Почти свой — это не свой. Это удобный чужой.
Именно это «почти» стало ловушкой для целого поколения российских элитариев, решивших, что история закончилась, национальные интересы отменены, а суверенитет — это такая старомодная игрушка для тех, кто не успел на самолёт в Давос. Они строили карьеру на умении объяснять внешнему управляющему, что здесь всё под контролем, ресурсы оприходованы, люди управляемы, власти договороспособны, а лишние представления о достоинстве можно упаковать в красивую презентацию и поместить в этнографический музей.
Но жизнь оказалась грубее «плана устойчивого развития». И вот уже абсолютно аполитичную Татьяну Ким, всегда старавшуюся быть вне политики и даже не заикаться о поддержке вооруженных сил России, скопом шарашит сборная НАТО – только перья летят.
Среди российских чемоданных элитариев, глубоко провинциальных, по сути, и компрадорских по форме, начинается паника. Потому что ответить нечем. Внутри пусто. Там, где должна быть национальная принадлежность, — набор банковских паролей и страх потерять доступ. Там, где должна быть честь, — осторожная формулировка, согласованная с консультантами из Moody’s с обязательным словом sustainability.
Национализация элитарных чемодариев еще не случилась, потому что теплится у них надежда на помилование там, на Западе. Ещё кажется им, что если правильнее прогнутся и сильнее лизнуть, если громче отречься и активнее пресмыкаться - появится шанс попасть если уж не за один стол с англосаксонским истэблишментом, то хотя бы на коврик в прихожей, а там и до лакейской дотянуть можно… Маленькая, но такая душевная карьерная лестница: от сырьевого миллиардера до почётного коврика у двери.
Неа, напрасные мечты.
Российские элитарии для Запада — это либо ключ к ресурсам России, либо корм. Третьего не предусмотрено. Даже в качестве надсмотрщиков к концлагерях и шуцманшафт у англосаксов имеются другие кандидаты. Но чемоданные элитарии всё ещё пребывают в прелести и сбить этот морок может только инстинкт самосохранения. И чем раньше они это поймут, тем меньше будет удивлённых лиц в стиле героя Ди Каприо из «Волка с Уолл-стрит», который внезапно обнаружил, что вечеринка была не вечной, друзья были не друзьями, а яхта всё-таки тонет.
Только когда до отечественных соплежуев дойдёт, что никто на западе их в плен брать не собирается, только когда они почувствуют смертельную угрозу своей пятой точке, только тогда произойдет чудо перерождения и партия мира (капитуляции) внезапно ощутит, что разговаривать с ними, как с равными, запад будет только под угрозой жестокого тотального уничтожения и никак иначе. А для этого требуется не только брать, но и отдавать. Не только выкачивать из подмандатной территории ресурсы, но и вкладываться в военный потенциал.
Патриотизм элиты — это не эмоциональная поза. Это дисциплина собственности, семьи, языка и будущего. Это когда дети учатся понимать страну, а не презирать её. Когда деньги работают не исключительно на личную эвакуацию. Когда влияние используется не только для защиты привилегий, но и для создания среды воспроизводства общества - институтов, производств, школ, университетов, технологий и смыслов. Когда человек наверху понимает: если он берёт больше, чем остальные, то и отвечать должен соразмерно взятому.
До этой простой мысли наша элитарная прослойка добирается с грацией ржавого трамвая. Скрипит, искрит, останавливается на каждом повороте, требует ремонта и всё время делает вид, что маршрут ещё можно изменить в сторону личного комфорта.
Медлительность этой среды по-своему великолепна. Им можно десять раз показать, что старые правила больше не работают, — они одиннадцатый раз спросят, нельзя ли всё-таки договориться по-старому. Им можно объяснить, что эпоха декоративной многовекторности закончилась, — они достанут новый галстук и попробуют произнести те же слова более мягким тоном. Им можно предъявить счёт за тридцать лет иллюзий, — они начнут обсуждать стиль шрифта.
Это не осторожность. Это трусость, наряженная в прагматизм.
И всё же процесс идёт. Не потому, что кто-то вдруг прозрел от чтения классиков. Не потому, что вчерашние поклонники чужих юрисдикций внезапно проснулись с патриотическим пламенем в груди. Всё проще и прозаичнее. Старый способ существования перестал быть выгодным а для некоторых стал еще и смертельно опасным. И данный факт для отечественных элитариев стал высшей формой философского откровения. Не Кант, не Гегель, не Бердяев — а замороженный счёт, отказ на въезд и вежливое письмо от иностранного банка, ещё вчера клявшегося в надёжности и конфиденциальности вкладов.
Они не становятся патриотами от любви. Они становятся ими от безысходности. Сначала нехотя. Потом с раздражением. Потом с удивлением обнаруживают, что страна, которую они привыкли воспринимать как тяжёлое наследство, вообще-то и есть единственное место, где они могут быть не временными посетителями, не полезными посредниками, не обслуживающим персоналом при чужой истории, а реально востребованными людьми.
Правда, между этим открытием и настоящим патриотизмом лежит большая дистанция. Потому что мало перенести активы. Надо перенести центр тяжести. Мало произнести правильные слова. Надо перестать придерживаться ущербной компрадорской логики. Мало публично полюбить страну. Надо перестать тайно мечтать о том, чтобы она стала приложением к твоему личному комфорту.
Настоящая элита отличается от имитационной практицизмом. Имитационная элита ищет, где безопаснее. Настоящая спрашивает, где она нужнее. Имитационная элита хочет гарантий. Настоящая создаёт устойчивость. Имитационная элита боится потерять статус. Настоящая боится потерять смысл.
Патриотизм элитария проверяется не тем, что он говорит о народе, а тем, как он ведёт себя, когда народ задаёт неудобные вопросы. Не тем, как он рассуждает о стране, а тем, готов ли он связывать с ней судьбу своих детей, денег, репутации и будущего. Не тем, как красиво он осуждает вчерашние заблуждения, а тем, способен ли он перестать воспроизводить их завтра.
Когда же они станут патриотами? Когда окончательно поймут, что запасного аэродрома в мире для них нет. Есть западная витрина, где их терпят, пока они полезны, и есть страна, где от них наконец требуется не изображать значительность, а быть значимыми. Когда до них дойдёт, что чужое признание не превращает зависимого человека в аристократа, а собственная ответственность способна превратить даже позднего прозревшего в государственного человека.
Но это случится не сразу. Это случится под давлением непреодолимых обстоятельств, первое из которых – риск сдохнуть без своей страны гораздо быстрее, чем с ней.
Война - очень удобное время взрослеть. Не торжественно и пафосно. Не обязательно под музыку из советского фильма, а как обычно взрослеют поздно прозревшие люди: морщась, злясь, оглядываясь на потерянные годы и делая вид, что они всё это давно понимали.
Пусть делают вид. Это даже не самое страшное.
Страшнее, если они снова ничего не поймут.
Последние сообщения
Декан факультета психологии в Киевском институте бизнеса и технологий Людмила Гридковец, ветеранша всех киевских майданов, несколько лет назад опубликовала на своей страничке в фейсбуке конгениальный демотиватор. Как видите, на нем приводятся якобы сказанные знаменитым филологом Владимиром Ивановичем Далем слова о том, что : «Руським всегда считался полтавско-киевский язык, на котором испокон веков говорил народ Киевской Руси! Теперь же, наглое мордовское племя, утверждает, что руський язык — это церковно-словянский в смеси со старо-болгарским… Иными словами, некое рязанске эсперанто — вдруг стало называться русским языком…»
