ОБЩЕСОЮЗНОЕ ДВИЖЕНИЕ "ЗА РОДИНУ СО СТАЛИНЫМ - ВПЕРЁД!" ("17 МАРТА") > Политзаключённые
ПРОФЕССИЯ ПОДОНКИ
cccp:
(продолжение)
ПРОФЕССИОНАЛЬНАЯ ДЕФОРМАЦИЯ СОТРУДНИКОВ
ПРАВООХРАНИТЕЛЬНЫХ ОРГАНОВ
Обратимся к тому же учебнику «Юридическая психология»:
«Как правило, выделяют виды деформации:
- Общепрофессиональные деформации (типичные) – синдром
асоциальной перцепции, при котором каждый гражданин воспринимается, как потенциальный нарушитель, эмоциональная индеферентность, холодность к страданиям других, поведенческий трансфер, характеризующий формирование черт ролевого поведения и качеств, присущих лицам, нарушающим закон, усвоение и употребление жаргона;
- Специальные профессиональные деформации, связанные с
внутрипрофессиональной специализацией: у следователя – правовая подозрительность, у работников охраны – актуальная агрессивность и т.п.;
- Профессионально-типологические деформации, обусловленные
наложением индивидуально-психологических особенностей личности на психологическую структуру деятельности: комплекс превосходства, гипертрофированный уровень притязаний, доминантность, обусловленные реализацией работником властных функций;
- Индивидуальные деформации, обусловленные индивидуальными
психологическими особенностями работников: профессиональные акцентации, сверхкачества, сверхответственность, трудоголизм, трудовой фанатизм, сверхчестность.
Среди основных психологических детерминант профессиональной
деформации сотрудника ОВД (органов внутренних дел) главной является сама профессиональная деятельность, а также:
1) неадекватность мотива выбора профессии конкретного человека целям профессиональной деятельности (корыстные мотивы, стремление к власти, доминированию, самоутверждению);
2) несовпадение ожиданий молодых работников профессиональной реальности, трудности и неудачи на пути профессионализации;
3) стереотипизация, образование автоматизированных умений;
4) действие механизмов психологической защиты в связи с повышенной эмоциональной напряженностью, насыщенностью, ответственностью, опасностью для жизни и здоровья, приводящих к синдрому «эмоционального выгорания» (эмоциональной холодности), рационализации, вытеснению, проекции, регрессии;
5) акцентуации характера, переходящие в профессиональные акцентуации, в сверхкачества;
6) задержки профессионального развития (стогнации);
7) старение и снижение уровня интеллекта.
В систему основных показателей профессиональной деформации
можно также включить:
1. Предвзятое отношение к объекту служебной деятельности, т.е.
гражданам или группе граждан. Для него характерны:
- обвинительный уклон (установка) или презумпция привычной вины объекта;
- абсолютизация карательно-принудительных мер и вера в их универсальную эффективность;
- психологические барьеры в общении.
2. Субъективное толкование законопослушного поведения и
нормативной регламентации служебной деятельности. Это приводит к
- злоупотреблению властью или неприменению властных полномочий в случаях, предусматривающих их применение;
- личному установлению недозволенных связей или их поощрению;
- использованию запрещенных способов и приемов деятельности;
- употреблению алкоголя в служебное время и злоупотреблению им в застольях;
- перенесению особенностей служебного общения и отдельных способов и приемов деятельности на внеслужебные сферы – властно-командный тон, тотальное использование жаргона (профессионального и уголовного), речевых штампов, ненормативной лексики и т.д.
3. Профессиональное огрубление личности, которое проявляется
- в сверхнормативном пребывании на службе без серьезных служебных причин;
- в стойком интересе к служебным делам вне службы (по выходным дням и в отпуске);
- в преимущественном пребывании в профессиональной среде (с постоянным ношением формы) по сравнению с внеслужебным окружением, социо-профессиональная самоизоляция.
4. Изменения в образе «Я» (представление о самом себе),
показателями которых служат:
- стойкая завышенная профессиональная самооценка, вызывающая пренебрежительное отношение к представителям других профессий, снисходительность в оценке коллег по службе;
- болезненная реакция на критику или контроль, проверку своей деятельности;
- фиксированная ориентация на собственный опыт, включающая презумпцию своей непогрешимости.
Можно выделить и три уровня деформации: начальный, средний,
глубинный.
Результаты эмпирических исследований показывают, что у работников со
стажем работы в ОВД от 5 до 20 лет – начальный уровень деформации выявлен у 37% сотрудников, средний уровень показателен для 47,7% и глубинный – для 9,3%».
Значит, через 5 лет работы в ОВД деформации той или иной степени
подвержены все сотрудники!
Итак, если внимательно присмотреться к этой, извините, слишком уж
тяжеловесной цитате из учебника, открывается очень мрачная картина. Все старые кадры и в милиции, и в прокуратуре, и в СБУ имеют профессиональные деформации. Приходит зеленая молодежь со своими пороками – наркоманией, криминальной психологией, необузданной жаждой денег, - и эта молодежь попадает «на воспитание» к старым, опытным сотрудникам… А те уж воспитывают, как умеют! И сразу передают молодежи всю ту профессиональную деформацию, которую наживали годами.
Вот и получается, что мы имеем таких ментов, которые при задержании
бьют людей только потому, что от начальства пришла команда «задержать!». Этого хватает, чтобы человека прямо на улице, на глазах прохожих, ткнуть лицом в асфальт, прыгать ногами на его голове, тащить в пыточные кабинеты райотдела и жестоко истязать там, обеспечивая себе «хорошие показатели раскрываемости», служебный рост и деньги.
Не только опера, но и следователи у нас – садисты. Хоть и в белых
рубашках. Они продолжают работу палачей, применяя то уговоры, то угрозы, то грязные намеки, что может что-то случиться с близкими задержанного. Сотрудники ПО преследуют единую цель… Нет, не установить истину, не обеспечить торжество справедливости, а добиться от арестованного «признания» любой ценой. После чего повесить себе на погоны еще по одной звезде и переехать, если повезет, в Киев, на повышение.
Озверевшие, орущие матом опера, зачастую исполняют свои служебные
обязанности в пьяном виде. Да еще и козыряют этим. Ну, а пьяный, как известно, не воспринимает никакой критики, не боится никаких проверок, не уважает никаких законов. Причина такого поведения также легко объясняется с помощью науки психологии: неадекватная мотивация при выборе профессии и неизбежная профессиональная деформация.
Все это понятно. Но вот почему государство, называющее себя
«демократическим», зная, что происходит в системе МВД, не борется с такими явлениями? Это мы рассмотрим ниже.
Однако вернемся к задержанному подозреваемому. Пытки и первый
допрос, даже если человек во всем признается, - еще не конец страданиям. Рассмотрим следующий круг ада, неизбежно ожидающий человека, попавшегося в лапы ПО.
(продолжение следует)
cccp:
(продолжение)
СЛЕДСТВЕННЫЙ ИЗОЛЯТОР
«Фрустрация» – под этим принято понимать психическое состояние, наполненное тревогой, расстройством, внутренним дискомфортом, общей напряженностью… В этом состоянии обвиняемый обладает минимальной возможностью критически и верно оценивать ситуацию, он очень внушаем, мнителен, впечатлителен» (см. все тот же учебник).
Сотрудники ПО это очень хорошо знают. Поэтому своими действиями, описанными выше, они пытаются для задержанного состояние фрустрации продлить до бесконечности. И, по возможности, углубить это состояние.
Известный психоаналитик, работавший в области юриспруденции, А.Р. Ратиков пишет:
«Изъятие из обычной обстановки, изменение привычного уклада жизни, нравственные страдания и физические лишения, вынужденное бездействие, неизвестность будущего, отсутствие связи с близкими и, вообще, ограниченная возможность общения с людьми производят исключительно тяжелое впечатление на человека».
Человек пребывает в глубоком шоке. В науке это состояние называется стрессом. Что же такое стресс с точки зрения психологии?
«Понятие напряжения тесно связано с понятием стресса. Г. Сольве зафиксировал характерную динамику протекания физиологического стресса: 1) фазу мобилизации (фазу тревоги); 2) фазу сопротивления (фазу резистентности); 3) фазу истощения.
Переход стресса в затяжную форму может быть следствием длительного воздействия стрессора, низкой эффективности восстановительных процессов, личностной дисгармонии, психической травмы и т.п.
Психологический стресс обычно отождествляют с эмоциональным стрессом, который рассматривается как состояние эмоционального перенапряжения, ярко выраженного переживания человеком конфликтных жизненных ситуаций, которые остро и длительно ограничивают удовлетворение его социальных или биологических потребностей.
Субъективные характеристики стресса: ощущение напряжения, тревоги, дискомфорта».
Это в теории. А на практике задержанный из кабинета следователя попадает в камеру следственного изолятора. Поверьте – это достойное продолжение ментовской пытки.
Опишу сначала свои впечатления. Допросы в УСБУ Николаевской области длились с 9 утра до 10 вечера. Меня, в отличие от многих, не били и не пытали. Хотя следователь Грицай, играя роль «злого» следователя, постоянно мне угрожал побоями. Затем, видя, что на меня это не производит впечатления и нужные им показания я все равно не даю, начал угрожать мне пресс-хатой в изоляторе.
Пресс-хата - жаргонное выражение. Кстати, и чистоплюй Грицай, который старается не замазать кровью свою белую рубашку, также подвержен деформации личности; свободно пользуется и жаргоном, и недозволенными приемами следствия...
Так вот, пресс-хата – это камера, в которой сидят либо уголовники, проплаченные системой ПО, либо сами сотрудники ПО. Несговорчивых заключенных там бьют и всячески издеваются, принуждая к даче показаний на следствии. В случае серьезного увечья – все списывается на конфликт между арестантами, а правоохранительные органы вроде как ни при чем.
К слову, в самом преступном мире такое явление, как пресс-хата, мягко говоря, не приветствуется: «прессовщиков» (как правило, молодцов-спортсменов) при возможности бьют, а иногда и режут.
Честно скажу, попасть в такую камеру с моими физическими данными я не боялся… но опасался. Нервы были на пределе. Готовился к самому худшему, но вида не подавал – такой радости СБУшникам я не мог доставить.
Везли в обычных «Жигулях» на заднем сидении, по бокам альфовцы с автоматами… Шапка опять натянута на лицо. Наконец, приехали. Перед входом в какое-то учреждение с меня стянули маску. Я уже тогда заподозрил, что эта вынужденная слепота – беззаконие. Голову мне пригнули вниз, когда повели, но я успел увидеть – привезли в райотдел милиции. В какой именно – не разглядел.
Над дежуркой электронные часы показывали 23.10. В такое время, как правило, в изолятор временного содержания (ИВС) не принимают. Для меня сделали исключение. Один из сопровождающих – здоровенный детина в дубленке и с явными признаками дебилизма на лице – пошел договариваться.
Менты явно побаиваются СБУшников. Документы Службы безопасности открывают в нашей стране любые двери. Милиционеры ругались и материли «чекистов», но лишь тогда, когда те уже уехали. Тон ругани говорил о лютой ненависти, которую испытывают нищие, полуграмотные менты к элитным, самодовольным, но таким же полуграмотным СБУшникам.
Обыск. Раздели догола. Заглянули, буквально, в каждый уголок…
- Вырви супинаторы, - сказал, бросив мне мои же ботинки, мент.
- Что? – не понял я.
Он взглянул на меня, как будто я явился сюда с другой планеты. (В
принципе, так оно и было).
- Там, под стельками, есть металлические пластины, - объяснил он, - их
надо вырвать. В противном случае… Можно и не вырывать, но в камеру пойдешь босиком.
У меня не было желания в декабре ходить босиком. Поэтому, обдирая
ногти, отрываю качественно пришитые стельки. Нахожу, действительно, стальные пластины. Удаляю их. Они со звоном летят в угол холодного и грязного помещения.
Менты интересуются, что я такого натворил, раз мной занимается СБУ.
Рассказываю. Они в ответ только головами качают. Но вот процедура приема в изолятор закончена. Подписываю бумаги, что к ним претензий не имею.
Поднимаемся на второй этаж. Несколько зарешеченных дверей под
сигнализацией. При открывании каждая дверь издает душераздирающие вопли сирены.
Стальная дверь камеры. Четыре защелки плюс замок. Открывают. Сразу
бросается в глаза, по сравнению с коридором, темень в камере. И холод. Люди уже спят. Я останавливаюсь в дверях, чтобы глаза привыкли к темноте.
- Проходи, здесь есть место, - слышу голос из темноты. Молодой парень
встает и садится за стол, стационарно установленный в центре камеры. Закуривает.
- Был отбой, почему не спишь? – спрашивает мент, заглядывая в глазок
двери.
- Не спится, сейчас покурю и лягу, - добродушно отвечает парень.
Но вертухаю добродушие не по нутру:
- Я сейчас, б…дь, открою дверь, пе…бу палкой, сразу спать захочется!
«Да, весело…», - мелькает у меня в голове. Парень, тихо матюкаясь,
укладывается на место.
Мое лежбище назвать удобным нельзя. Матраса нет. Приходится лежать на
ледяном стальном листе. Он-то и есть нара. Постелил вместо матраса свою куртку, но, оказалось, и это не годится – очень быстро замерз. От двух окошек, расположенных под потолком, веет холодом. Одеваю, вновь, куртку на себя. На уши натягиваю свою кепку и мысленно сожалею, что вышел вчера на улицу не в меховой шапке. Подушки, понятное дело, нет и в помине. Сворачиваюсь, как бездомный кот, клубком, поджав ноги к животу. Согреться не удается. Даже сквозь толстые джинсы и еще вдобавок спортивные штаны ногу жжет ледяное железо.
Условия явно не для отдыха, но усталость, накопившаяся за сутки, делает
свое дело. Засыпаю. Но сон урывочный – холод будит, толкая в бок, через равные промежутки времени. Так, по крайней мере, мне кажется.
Душераздирающий вой сирены – подъем. Приносят завтрак: один кусочек
хлеба и полухолодный напиток, только названием напоминающий чай. Согреться им нельзя. Куском хлеба, соответственно, наесться тоже нельзя. С сокамерниками познакомиться не успеваю: кроме двух человек, всех остальных утром заказали на этап.
С хмурыми, мрачными лицами завтракаем. Ребята молча делятся со мной
остатками копченой колбасы – кому-то была передача. Искренне благодарен. Хлебаем остывший чай, скорее – чуть подслащенную водичку. Думаю: раз есть колбаса, значит, здесь принимают передачи.
- Ложись на мое место, - предлагает мужчина с изможденным, серым,
давно не бритым лицом. Я молча киваю и перекидываю свои вещи с верхней нары – своего ночного пристанища – вниз. Здесь лучше. На железе нары красуется грязный до липкости, продранный в нескольких местах матрас. В его рваных ранах, как внутренности, виднеются куски грязной ваты. Прижаться головой к блестящему от грязи матрасу - от этой смысли аж мурашки побежали по коже. Под матрасом целлофановый кулек с непонятными тряпками…
- А ты? – лаконично спрашиваю я.
- Не буду ложиться, соберу вещи. Еду. Ложись, - так же лаконично
сообщает мне мужчина.
Ложусь в грязь матраса. Укрываюсь курткой. Место, действительно,
«царское». Вытягиваю ноги и чувствую тепло. От неожиданности привстаю… Все понятно! Ниша в стене – и в ней отопительная батарея. Она наглухо закрыта какой-то белесой плитой с просверленными дырочками. Вот к ней-то я и прикоснулся ногами. Хорошо!.. Согревшись, проваливаюсь в дремоту, натянув на глаза свою теплую кепку. Снять ее мысль не появляется.
Время не знаю. Это еще один вид психологического пресса. Часы забирают.
Сколько я позже ни интересовался, для чего это делается, никто ничего вразумительного сказать не смог. Ни заключенные, ни менты.
В маленьких окошках под потолком начинает сереть. Скромное, холодное
декабрьское утро. В это же время в коридоре изолятора начинается движение. Громко разговаривают, неестественно, истерически хохочут менты, гремит железо открывающихся и закрывающихся дверей, пронзительно верещит сирена сигнализации.
Полностью просыпаюсь. Через некоторое время открывается наша дверь.
Перед тем, как открыть ее, коридорный контролер долго рассматривает всех обитателей камеры в дверной глазок. Только после этой процедуры слышим лязг ключа в замке. Ребят вывели. Еще через пять минут слышим команду: «Приготовиться к проверке!». С удивлением вижу, что мои сокамерники снимают носки.
- Это обязательно? – интересуюсь я.
- На шмоне заставляют раздеваться и снимать носки, - объяснил мне один
из арестантов. – С носками приходится долго возиться. Мусора злятся и можно получить по горбу.
Аргумент веский. Пожимаю плечами, но носки снимаю. Старожилам
виднее. Так называемая «проверка» удивляет и одновременно приводит меня в состояние потрясения.
Как таковая, проверка занимает минут пять. Все остальное время –
унижения, окрики, побои. Холодный коридор, в котором свободно гуляют сквозняки. Ноги без носков чувствуют себя неуютно в явно прохладных ботинках. Заставили раздеться до трусов. Сделать это мудрено: приходится одновременно держать в руках уже снятые вещи, продолжая снимать оставшиеся. Менты орут: «быстрее!».
С интересом изучаю последствия этой психологической атаки тюремщиков:
мой сосед явно нервничает, трясется, как в лихорадке. Дрожащими руками с трудом расстегивает пуговицы рубашки. Лицо его приобретает странное выражение… На нем отражаются все чувства: страх, унижение, безмерное горе… Он роняет вещи – и от этого еще больше, с испугом, суетится.
«Торопись не спеша» - я хорошо уяснил себе эту житейскую мудрость.
Раздеваюсь вяло, не торопясь. Жду, когда менты начнут орать на меня, подгонять. Но, к моему удивлению, происходит обратное. Орать начинают на моего соседа:
- Быстрее, б…дь, что возишься! – хриплым басом орет здоровенный
дебелый мент. Я потом узнал, что кличка у него «Конь-голова». Очень точно подмечено. Его неестественно огромная, неправильной формы голова очень походила на конскую.
Понукания на соседа производят катастрофическое впечатление. В глазах
затаилось безумие. Он вращает ими во все стороны, но, я уверен, - не видит ничего. Это нокдаун. Вот так, ни разу не ударив, человека можно довести до полуобморочного состояния. Он уже снял ботинки, стоит босыми ногами на грязном, заплеванном линолеуме и тянет свою обувь под нос мента. Тот с гримасой отвращения презрительно смотрит на испуганного, раздавленного человека.
Провожу очередной эксперимент. Тем более, что стоять босиком перед
этими скотами нет желания. Да и холодно. Снимаю, нарочито медленно, сначала один ботинок. И сую его тоже под нос менту. Тот внимательно смотрит на меня. Надо выдержать взгляд. Это – как у животных. Отвел глаза, значит - слабый, значит – проиграл, попал в подчиненное положение. Выдерживаю. К моей неописуемой радости – теперь суетиться начинает мент. Хватает ботинок и, с явно преувеличенным интересом, изучает его внутренность. Изучив, возвращает мне. Одеваю и начинаю снимать другой…
- Не надо. Одевайтесь, - тихо, почти дружелюбно произносит
«правоохранитель». Неужели я его победил?! Посмотрим…
Одеваемся и спускаемся по лестнице на первый этаж. Через каждые 3-4
шага стоят тюремщики, угрожающе помахивая дубинками. Некоторые орут: «Бегом!». Я иду первым, довольно быстро иду. Но бежать – этого они от меня не дождутся! Все время жду удара дубиной. Не бьют.
Прогулочный дворик 2х2 метра. Стальной забор без щелей. Вместо неба –
густой слой решеток. Полная изоляция. Высокая ступенька от двери во дворик покрыта толстым слоем льда. Впрочем, как и весь дворик, напоминающий каток. Бросаются в глаза яркие пятна крови и на ступеньке, и на льду дворика. Меня поражает контраст: серые стены, серый лед, серое, дышащее холодом небо, и вдруг – ярко красная кровь…
Осторожно выхожу в этот мрачный «дворик». Ноги скользят, еле-еле
удерживаю равновесие. Откуда кровь? Быть может, у кого-то кто здесь гулял до нас, открытая форма туберкулеза? В тюрьме среди заключенных это обычное, повседневное явление. А, может, кто-то поскользнулся на ступеньке и ударился головой? Или проще: ночью сюда вытащили менты непослушного зека и банально избили. Это так же, как и туберкулез, здесь обычное явление. Загадка появления крови так и остается неразрешенной.
С огромным удовольствием втягиваю в себя чистый морозный воздух. Даже
голова закружилась… Вот здесь и началась, непосредственно, проверка.
К запертой решетчатой двери подошел мент с журналом, похожим на
бухгалтерскую книгу а-ля семидесятые годы. Называет фамилии. Наша задача - вовремя отреагировать и назвать свое имя, отчество, год рождения, статью уголовного кодекса, по которой обвиняют. Мент специально говорит тихо, еле бормочет себе под нос. Логика проста: заключенный должен быть постоянно в напряжении, даже в такой мелочи. Удача! Мент в восторге: один из нас не расслышал свою фамилию с первого раза.
Холеная, круглая, как шар, рожа сержанта сначала покрывается пятнами,
затем приобретает багровый оттенок. Он начинает орать, брызгая слюной. Обещает прочистить уши дубинкой. Зрелище отвратительное. Отворачиваюсь. Но в то же время я восхищен: какая игра! Просто МХАТ. Потом спохватываюсь и мысленно ужасаюсь: а вдруг это не игра? Вдруг это реальная, а не наигранная злоба? Тогда дело обстоит гораздо хуже!
Словно прокручивая киноленту в обратном порядке, но только без
унизительного раздевания, возвращаемся в камеру.
…Это официально называется – обыск. На самом деле – обычный погром.
Когда мы возвращаемся в камеру, наши личные вещи и матрасы – все перевернуто вверх дном. Много вещей лежит на полу. Матрасы, чуть надорванные до обыска, сейчас разодраны полностью. Вата клочьями валяется всюду, вперемешку с вещами. Впечатление удручающее. Убираем весь этот бедлам, ругаясь матом.
Только сейчас могу повнимательнее рассмотреть свое новое жилище: Четыре двухъярусные нары. Восемь человек. Матрасов, которые пребывают
в плачевном состоянии, ровно вполовину меньше – четыре штуки. Такой роскоши, как подушки и одеяла, нет и в помине. Посреди камеры, между нар, наглухо вмонтированные в пол длинный стальной стол и такие же стационарные скамейки. Сидеть на этих скамейках долго нельзя, вполне можно простудить все внутренние органы.
Через окошки свет проникает слабо. Зато без преград через щели
проникает ледяной воздух с улицы. Батареи отопления, замурованные в стену, совсем не обогревают помещение. Холодно. Верхнюю одежду и шапки снимаем редко. Это сначала раздражает, потом – злит.
Затем наступает апатия. Глубокий стресс. Угнетенное душевное состояние
усугубляет еще и постоянный полумрак. Днем, благодаря лучам света, кое-как продирающимся сквозь матовые стеклоблоки окна, в камере даже можно читать. Но после 16 часов эта радость заканчивается – до следующего восхода солнца в камере наступают отвратительные, холодные, кажется, разрывающие душу сумерки!..
В углу, как трон, на возвышении красуется «параша». Тюремный туалет.
Нет, те киношные времена, когда вместо унитаза использовались лохани и ведра, закончились. Сейчас знаменитая «параша» являет собою обычный унитаз, вмонтированный в цементную тумбу. От пола вверх ведут три бетонные ступени. На мой взгляд, это изобретение уникально и служит все тем же целям утонченного психологического издевательства. Справлять естественные надобности приходится на возвышении, на глазах у всех обитателей камеры.
Люди, понятное дело, все разные. Одни стесняются меньше, другие больше.
Но уверен, совершенно безразличных – нет! Все от этой публичной процедуры чувствуют неудобство. Представьте: маленькие размеры камеры, близость стола и нар… И это все – почти вплотную к открытому унитазу, да еще находящемуся на возвышении!
Матиас Руст, полусумасшедший немец, прилетевший в середине
восьмидесятых из Германии на легкомоторном самолете и приземлившийся на Красной площади, был прав. За свой «оригинальный» поступок он несколько лет провел в Московской тюрьме. И, когда его спросили о впечатлениях, он простодушно ответил, что ничего не понял, потому что его два года держали в общественном туалете!
Лучшей характеристики и украинским тюрьмам дать нельзя. Общественный
туалет, в котором по чьей-то идиотской прихоти, поставили кровати и поселили людей. И не надо думать, что все это делается по недоразумению или из-за вечной нехватки денег. Нет! Это тонкий психологический расчет. Человек, попав за решетку, должен страдать!
В Николаевском ИВС я провел месяц. Мытье в бане в этом заведении не
предусмотрено. Постельного белья нет. Грязь. Бритвенные принадлежности выдают раз в неделю. Можете себе представить, на кого похож взрослый мужчина с недельной щетиной на лице?
Перед Новым 2003 годом я не выдержал. С большим трудом я сохранил три
обычные пластиковые двухлитровые бутылки. Заранее поставил их возле еле теплой батарейной стены. За несколько дней вода в бутылках приобрела комнатную температуру. Встав над «парашей», я сам себе устроил баню, поливая тело прохладной водой.
Электророзетки в камере нет. А значит – нет возможности попить горячего
чаю. Обходились тем полухолодным пойлом, которое нам приносили менты.
Холод, голод, состояние безысходности, глубокая депрессия. Прибавим к
этому ежедневную процедуру обыска и проверки. Унижения и запугивания.
Один раз нас избили прямо в коридоре только за то, что в нашем унитазе
плавали два окурка.
Человек, первый раз попадая в такие условия, испытывает шок.
Единственное желание у многих (это я видел своими глазами) - любой ценой вырваться из этого ада!
Вот такой момент и ловят следователи с операми, которые на
допросах любезно предлагают арестанту свободу взамен на признательные показания… И, зачастую, взамен на оговор других людей. Кое-кто не выдерживает, соглашается.
Прямо под окнами нашей камеры располагались ворота гаража. Туда
заезжали «воронки», на которых задержанных вывозили на допросы. Каждый раз, когда со скрежетом открывались ворота гаража и заезжала машина, мы вздрагивали. По лицам пробегала тень страха. Каждый из нас думал: «Чтобы только не за мной!». Потому что любая поездка в райотдел милиции сопровождалась пытками, издевательствами и унижениями.
На третьем этаже здания Николаевского ИВС расположились следственные
кабинеты Заводского РОВД г. Николаева. Это я узнал позже… А вот душераздирающие крики слышны были в первую же ночь. Говорят, заключенные, не задумываясь, выпрыгивали из окон, стремясь покончить с собой и таким образом избежать пыток. Многим это удавалось… пока на всех окнах не поставили решетки.
Жуткие, нечеловеческие условия в изоляторах временного содержания
являются прекрасным стрессором. Сотрудники ПО играют на контрастах, на вопиющем противоречии между нормальной жизнью на свободе, в привычных условиях – и бесправным, унизительным прозябанием в изоляторе.
Повсеместно в этих учреждениях культивируется антисанитария. Это еще
один из рычагов давления на подследственных. Женщины и мужчины попадают в одинаковые условия, но женщины хуже приспосабливаются к отсутствию элементарных бытовых удобств, чем мужчины. На них обстановка изолятора действует еще тяжелее.
Мне рассказали, как одна женщина, попав в Одессе в камеру
предварительного заключения, сразу «поймала» в волосы вшей. Ночами она не могла заснуть из-за мышей и клопов. Через день нахождения в камере у нее уже были искусаны клопами и руки, и ноги, и все тело. Плюс ко всему – отсутствие теплой воды, невозможность помыться. По ее словам, менты специально не допускали к ней адвоката по надуманной причине карантина в ИВС в связи с инфекционными заболеваниями. Не пропускали передачи от родственников. Наверное, только другие женщины смогут в полной мере понять, что пережила эта несчастная в стенах ментовского учреждения!..
Условия во всех ИВС Украины приблизительно одинаковые.
Правоохранительная система ничего не делает, чтобы изменить эти условия к лучшему. Наоборот, все направлено на ухудшение положения заключенных.
Пример:
В камере ИВС г. Балта Одесской области было выбито оконное стекло.
Александр М. рассказывал мне, как они закладывали окно рваным матрасом, но это плохо помогало. Из-под него сочилась вода, стекая по стене и сразу же замерзая. В помещении была минусовая температура. Избитых людей после допросов волоком притаскивали в камеру и бросали на пол. Сокамерники, как умели, оказывали пострадавшим первую медицинскую помощь. Один раз в день, ближе к вечеру, прикрываясь идеей дезинфекции, сотрудники изолятора выливали на пол ведро воды с хлоркой.
Александр М., после удара в грудную клетку, полученного на допросе, и месяца нахождения в описанных выше условиях, заболел туберкулезом.
И вновь обычный «добропорядочный» обыватель, гражданин Украины, может задаться вопросом: для чего это делается? Ответ однозначен: для психологического, а если получится, то и физического уничтожения заключенного. Есть человек – есть проблема, нет человека – нет проблемы. Данное изречение – верх цинизма. Но, похоже, оно уже возведено в принцип работы нынешних «правоохранителей».
Психология человека такова, что он, зачастую, неохотно идет на какие-то изменения в своей привычной жизни – перевод в другой цех, переезд на новое место жительства… Человек интуитивно боится неизвестности. Этой причудой человеческой психики широко пользуются сотрудники ПО. Они делают все возможное, чтобы переезд из КПЗ (ИВС) в следственный изолятор (тюрьму) стал наиболее «ярким», запоминающимся эпизодом в жизни заключенного.
Эта обычная, по мнению не сидевших граждан, процедура сопровождается сначала длительным обыском в стенах ИВС. В зимнее время людей долго держат обнаженными в ледяных помещениях. Часто – на корточках и с руками за головой. Эти унижения сопровождаются ментовским криком и матом, но на сей раз заключенных не бьют. Нельзя – на теле не должны остаться следы побоев, иначе на медосвидетельствовании, обязательном по приезду в СИЗО, тюремные врачи заметят телесные повреждения… и не примут узника в стены своего заведения.
В летнее время тюремщики с удовольствием используют другой фокус: загружают в спецмашину-«воронок» вместо двадцати человек, на которых рассчитана машина, в два раза больше народу. Плюс сумки с вещами. Потом «воронок» выгоняют на солнцепек, где эта душегубка может спокойно простоять часа три.
Ощущения людей, запертых в этой металлической будке, похожей с виду на автомобиль для доставки хлеба в магазин, передать сложно. Чтобы правильно судить о них, надо это испытать самому! В фургоне – гротескная смесь людей и сумок. В темноте трудно разобрать, кто где. Одни зеки сидят на коленях у других. Воздуха не хватает. Истекающие потом люди с обезумевшими лицами, как рыбы, выброшенные на берег, хватают ртом воздух. Многие не выдерживают, начинают возмущаться, кричать, стучать изнутри в металлическое брюхо «воронка»… Но все бесполезно! Сотрудники ПО не пойдут ни на какие уступки. Ибо план пыточной подготовке заключенных к тюрьме еще не до конца завершен. Людей надо морально сломить, точнее – доломать. Закончить то, что начато палачами в кабинетах и казематах райотделов милиции.
По внутренним стенкам будки, забитой арестантами, уже стекает струйками влага от испарений. Так же, как и по телам заключенных. Освобождение может наступить лишь в том случае, если кто-то начнет всерьез «вырубаться», терять сознание, пульс и т.п. Только тогда этого полуживого бедолагу извлекут и начнут оказывать помощь.
Трусливым палачам не нужны проблемы, связанные со смертью заключенного. То есть, они не против, чтобы зек, как говорится, ласты склеил… Но: «Только не в мою смену!».
Что интересно – подобные «условия содержания» тяжелее всего терпеть, именно пока автомобиль стоит. Облегчение наступает, когда машина тронется с места, хотя условия лучше от этого не становятся, пожалуй, даже наоборот. Начинаются рывки автозака по ухабам украинских дорог, люди внутри будки бьются головами о стены, о потолок, друг о друга... Но каждый думает: движение рано или поздно закончится, а значит – кончатся и мучения.
Однако прыжок из узкой двери «воронка» на тюремный двор означает конец одних издевательств – и начало других. В каждой тюрьме это происходит по-разному.
В Николаевской тюрьме в начале 2003 года заключенных при приемке не били. Всех сразу загоняли в тесный боксик без окон. Над дверью, прямо в стене, там проломлена дыра, наспех прикрытая решеткой. Зимой в таком помещении очень холодно, летом – невыносимо жарко.
В момент моего прибытия была зима. Мы грелись своим дыханием и табачным дымом. Здесь нас продержали два часа. Тюремщики очень хорошо знают: ожидание неизвестно чего весьма разрушительно действует на психику человека.
Наконец ожидание заканчивается. Нас, по три человека, выводят из боксика на обыск. Второе за день раздевание догола. Плюс ко всему, заставляют опустить трусы до колен и присесть десять раз. Для чего эта процедура? Оказывается, в заднем проходе тоже можно что-то спрятать. Например, деньги, скрученные в трубку. Хотя, определить это можно после двух-трех приседаний. Нас охранники заставляют приседать десять раз, потому что получают скотское удовольствие, унижая наше достоинство. Думаю: ладно, пусть веселятся… пока! Приседая, хоть согреваюсь. Это кстати.
Шмонщики с оловянными глазами явно не спешат. Прощупывают на снятой одежде каждый шов, каждую складку.
Прапорщик маленького роста, с чернявым, заостренным лицом гуцула и очень злыми красными глазками-буравчиками, уже долго наблюдает за мной. Я не смотрю в его сторону, нарочно смотрю в угол обысковой комнаты, но кожей чувствую его злобный взгляд. Наконец он спрашивает мою статью. Узнав, что меня обвиняют в терроризме, приходит в ярость, как носорог. В мой адрес летят угрозы физической расправы и всяческие оскорбления. Я смотрю на него с отвращением и с величайшим презрением. Отвечать на его отвратительный лай нет никакого желания.
Потом нас, как старый коньяк, еще пару часов выдерживают в боксике. Так заканчивается наш въезд в Николаевскую тюрьму. Очень удачный въезд, смею Вас заверить!
В других тюрьмах все гораздо страшнее. Днепропетровск, Винница, Львов, Донецк, Харьков… Там в городских СИЗО начинают бить сразу. Человек выпрыгивал из «воронка» и, буквально, не успевал коснуться ногами земли, как получал удары резиновыми дубинками. Те заключенные, которые еще оставались в чреве «воронка», все, конечно, слышали. Это ощущение сравнить нельзя ни с чем… Многие с удовольствием и не выходили бы из душного или ледяного «воронка».
Неизбежность побоев придавала ситуации своеобразную пикантность: у арестантов начинался зуд по коже - это результат нервного перенапряжения. Но выходить-то все равно надо!
Часто вновь прибывших заставляли идти гуськом, держа вещи над головой. Вот таким образом они и пересекали порог тюрьмы.
Так, на подсознательном уровне, тюремщики внушали людям: «Мы тут главные, а вы, зеки, - грязь!».
(продолжение следует)
cccp:
(продолжение)
ПРЕСС-ХАТА
Человек, водворенный в тюремную камеру, уже находится на последней стадии депрессии. Однако некоторые думают, что, попав в камеру, где содержатся такие же заключенные, он окажется в дружественной среде и сможет отдохнуть в окружении заботы и внимания.
Иногда так и происходит. Но далеко не всегда.
Система ПО не может себе позволить дать заключенному моральный отдых. А потому была выдумана еще одна иезуитская штука. Именно ею и пугали меня СБУшники с самого момента моего задержания: «пресс-хата».
На первый взгляд она ничем не отличается от обычной камеры. Те же грязные, пожелтевшие от табачного дыма стены. Тот же потолок с осыпающейся штукатуркой. Те же стальные, сделанные полосками-«лыжами», лежанки–нары; сквозь промежутки между «лыжами» матрас медленно проваливается и, в итоге, человек оказывается на голом, холодном железе. Те же заключенные со своими горестями, проблемами, сроками… Да не совсем те!
В пресс-хате сидят преступники, которые пошли на сотрудничество с ментовской администрацией. Эти подонки за небольшое вознаграждение (чаще всего, за порцию чая и сигарет) выполняют любое распоряжение ментов. Именно – любое.
«Прессовщики» – весьма разношерстная компания. Среди них есть и бандиты-спортсмены новой формации, которые ради комфортной отсидки, предоставляемой им администрацией, готовы на все. Эти не только доносят оперативникам о событиях и разговорах в камере, но и сами берут на себя инициативу: объект может быть избит по самой ничтожной причине. Например, за плохо сделанную уборку в камере. Прессовщики не стесняются и говорят своей жертве откровенно: «Подписывай все, что дают следователи, и мы оставим тебя в покое».
Иногда слабые духом заключенные пишут прямо в камере явки с повинной. И это можно понять – человек раздавлен, находится в крайней стадии депрессии. После физических и моральных пыток райотдела он не увидел облегчения и в камере. Часто в пресс-хатах по этой причине совершаются самоубийства.
Договориться с прессовщиками, как правило, невозможно. Я беседовал на эту тему с очень многими заключенными – все это подтвердили. Выход только один – бить первым. Многие так и поступают: прячут в своих вещах заточенные черенки от ложек, цыганские иголки… Все, чем можно нанести удар. Ибо кулачный бой с этими подонками-спортсменами неэффективен.
В конце 90-х – начале 2000-х годов своими пресс-хатами славилась Днепропетровская тюрьма. В ней в 1991 году случился бунт. Это стало причиной того, что потом, на протяжении двенадцати лет, в упомянутой тюрьме постоянно базировался спецназ внутренних войск. Бунт развязал руки этим псам режима. Все этапы, приходящие в СИЗО, избивались прямо возле «воронка». Потом людей заставляли бежать по темному узкому коридору, где их вновь избивали спецназовцы.
Состояния мятежа в тюрьме уже давно не было, а избиения все продолжались. Тех, кто не желал терпеть беззакония, после побоев бросали в карцер. Туда, с садистским постоянством, наведывались палачи, чтобы продолжать избивать строптивца.
Под сенью этого ментовского беспредела в Днепропетровском СИЗО и расцвели пресс-хаты.
«Командор» и «Костогрыз» – одиозные фигуры в СИЗО. Очень многие заключенные пытались поймать этих двух прессовщиков в коридорах изолятора, но администрация СИЗО ревностно охраняла своих слуг: их изолировали от других заключенных. Правда, и эти меры предосторожности не всегда срабатывали. Костогрыза и Командора иногда все же избивали другие арестанты.
Чем же прославились эти два бандита новой формации? За льготы, предоставляемые администрацией, они верно служили ей, избивая сокамерников, выбивая из них «явки с повинной».
Когда к ним в камеру бросали непокорных людей, прессовщики просто пытались сломить их физически и морально.
Командор окружил себя свитой себе подобных. Таких, которые за кусок колбасы и заварку чая готовы сотворить, что угодно. Они тоже издевались над непокорными сокамерниками и одновременно являлись телохранителями Командора, ограждая его от возможных покушений. Для тех же целей администрация разрешила Командору держать в камере собаку – ему привезли со свободы собственного бультерьера. Можете себе представить атмосферу в той камере? Что чувствовал человек, попав в подобную «хату» после всех кошмаров РОВД и грязи ИВС?..
В камере Костогрыза использовали очень оригинальный способ встречи новичка. Человека сразу, возле двери, били по голове стальной литровой кружкой, заполненной затвердевшим цементом. После такой «встречи» – начинали беседовать. Избитый, перепуганный арестант быстро соглашался писать признательные показания.
Но добыча «явок с повинной», признательных показаний – не единственная задача прессовщиков.
Например, в Криворожском СИЗО, в народе именуемом «Бубликом», прессовщики заставляли сокамерников тянуть деньги с родителей. В грязном тюремном бизнесе участвовали и работники администрации. Так, прессовщик Фрол заставляет заключенного просить у родителей деньги, тот, под угрозой избиения, соглашается и пишет соответствующее письмо домой. Фрол это письмо отдает оперуполномоченному Васильеву, а упомянутый офицер – спокойно отправляет родителям жертвы вымогательства. Если надо – еще и звонит, договаривается, обещает помочь. И «помогает». Родители передают ему деньги – якобы для сына… Бедные старики и не подозревают, что деньги осядут в карманах оперуполномоченного! А прессовщики получат от уполномоченного свою небольшую мзду. Такова схема.
Для подобных «операций» выбирались, понятно, заключенные с обеспеченными родителями.
Во Львовском СИЗО камеры № 105 и 114 пользовались дурной славой. В одной из них сидел прессовщик Толик-Лентяй. Здесь все работало по старой схеме. Вопрос человеку, только что зашедшему в камеру: «Ты знаешь, куда попал?». Если следовал ответ «нет», - сразу начинали бить. Лентяй, оправдывая свою кличку, не перетруждал мозги выдумыванием хитроумных операций, подобных криворожским. Зачем? Лентяй просто забирал передачи и вещи у сокамерников. Продукты съедались, а вещи, если хорошие, - отправлялись на свободу, либо продавались здесь же, в СИЗО.
Это – прессовщики-спортсмены. Но есть еще другой вид прессовщиков – старые уголовники-рецидивисты. Они тоже выполняют поручения оперативников – за тот же чай, сигареты, льготы и поблажки в тюрьме. Иногда им за их «труды» менты приносят наркотики, водку, мобильные телефоны.
Прессовщики-рецидивисты действуют по-другому. Хитрость, опыт, знание тюремной жизни – их оружие. Они представляются «смотрящими» (т.е. главными в камере авторитетами). Им верят наивные «первоходы» – и выполняют все прихоти рецидивиста. Постепенно вокруг такого липового «авторитета» формируется свита.
Он часто выходит из камеры на встречу с тюремным оперативником, и тот дает ему не только задания, но и информацию.
В такую камеру, где царствует прессовщик-рецидивист, бросают объект разработки. Его сначала никто не бьет, авторитет мягко пытается подчинить человека своей воле. Начинаются разговоры… Все они сводятся к одному – надо на следствии во всем признаваться и тем самым облегчать свое положение. Если объект упорно на это не соглашается, против него начинаются интриги. За любую внутрикамерную провинность человека начинают прессовать.
В Николаевском СИЗО в камере подонок-рецидивист по кличке «Гном» изнасиловал в прямом смысле этого слова молодого сокамерника только за то, что тот случайно взял с общего стола чеснок Гнома.
Тут надо иметь в виду, что гомосексуальный контакт в тюрьме ведет заключенного к тяжелейшим последствиям. (В отличие от той роскошной порочной жизни, которую ведут на воле многие извращенцы). Заключенный переходит в касту самую низшую и презренную – касту «петухов» или «обиженных». Такие люди сидят в отдельной камере, выполняют самую грязную работу. Фактически попадают в рабство к другим заключенным.
Тюремные законы жестоки. Оправдаться тем, что гомосексуальный акт был изнасилованием, а не «любовным порывом», невозможно. Заключенный не имеет права допускать над собой полового насилия. Чтобы защитить свою честь, здесь допустимы все методы, вплоть до убийства насильника. Известны случаи, когда потенциальные жертвы, принимая покорный вид, перерезали насильникам горло. Иногда жертвы вскрывают себе вены, втыкают в собственный живот гвозди. Такая процедура называется на тюремном жаргоне – «пробиться».
Подонки-прессовщики, как правило, весь свой срок сидят в СИЗО, в одной камере. Даже преступный мир отторгает их, превращая в изгоев из собственной среды. Они не могут, из соображений безопасности, перемещаться в другие камеры, переезжать в другие тюрьмы и лагеря. Потому что сразу безотказно срабатывает тюремный телеграф, «подвиги» прессовщика предаются огласке. И до конечного пункта назначения он не доезжает: нож ожидает его уже в вагоне-«столыпине» во время этапа.
Нередки случаи, когда правоохранительная система сама «сливает» уже ненужного агента, отправляя его в лагерь, или просто в другую камеру… предварительно сообщив ее обитателям, кто сейчас въедет к ним.
«Пресс-хата» – это крайний, самый радикальный вид внутрикамерной работы ПО. Как видите, в средствах они не привередливы. И законными эти средства никак не назовешь. Из мглы веков извлечен старый иезуитский девиз: «Цель оправдывает средства!».
Пресс-хаты были в очень многих СИЗО и тюрьмах Украины в 90-х и в начале 2000-х годов. Насколько мне известно, эта практика используется и сейчас. Администрация СИЗО очень тесно сотрудничает со следственными органами, а последним нужны «признания» заключенных, - неважно, какой ценой.
(продолжение следует)
cccp:
(продолжение)
«КУРИЦЫ»
Этот вид «правоохранительной деятельности» известен с давних времен. Скорее всего, в пенитенциарной системе он использовался с момента ее возникновения. Он более широко распространен, чем «пресс-хаты».
«Курицы» – это жаргонное название внутрикамерного осведомителя-стукача. Подобные скоты тоже делятся на два вида – полуофициальные и засекреченные.
Полуофициальный всегда представляется «смотрящим» за камерой. Та же методика, что и у прессовщика: формирование свиты, подчинение своей воле неопытных заключенных-«первоходов», создание атмосферы безоговорочного доверия… Стукач никого не бьет и не насилует. Наоборот, он создает себе имидж опытного в уголовных делах старшего товарища. Под видом помощи новичку стукач узнает у заключенного еще не известные следователю факты. А также внушает собеседнику идею о «чистосердечном признании»
Затем вся информация, добытая у «младших товарищей», скрупулезно передается тюремному оперативнику. Тот, в свою очередь, докладывает следователю.
Человек, доставленный на очередной допрос, часто удивляется осведомленности следователя. А тот, пытаясь ошеломить допрашиваемого, сломить его волю, сообщает, как бы невзначай, малоизвестные детали уголовного дела. Следователь хорошо знает психологию неопытного «первохода» и исподволь внушает подследственному: «Нет смысла отпираться! Если уж я знаю такие подробности, то и все остальное мне в ближайшее время будет известно. Лучше признайся поскорее!».
«Курица» пользуется доверием администрации и соответствующими льготами. Ему разрешается многое. Опытные заключенные либо достоверно знают, либо догадываются об истинном лице «курицы». Но противопоставить этому ничего не могут. Администрация отнюдь не случайно, а порой и очень изобретательно подбирает контингент камеры. Волевые, решительные арестанты, видавшие виды уголовники, способные избить и даже зарезать «курицу», попадают в такую камеру очень редко.
…Новый корпус Николаевского СИЗО. Обвиняемые по «комсомольскому» делу Женя Семенов сидел на втором этаже в «куриной» камере. После освобождения он рассказывал совсем не похожие на тюрьму вещи: в их камере на полу лежала электрическая спираль (используемая как электроплита), был набор посуды из нержавейки. Даже стеклянные бутылки, что категорически запрещено тюремной инструкцией!
Во время обысков спираль тюремщики «не замечали», хотя ее никто не прятал, а просто прикрывали сковородой. На тюремном решетчатом окне висели занавески, хотя в других камерах беспощадно отбирались тюремщиками любые веревочки, даже для сушки белья.
Более того: в камере, почти открыто, в бидоне варилась брага, часто появлялись наркотики. «Курица» щедро давал пользоваться своим приближенным мобильным телефоном, который во время обысков прятался чисто символически, но никогда тюремщиками не обнаруживался. Хлеб резали обычным столовым ножом, что в тюрьме также категорически не допускается.
Я сидел в этом же корпусе, только на первом этаже. В нашей камере «курицы» не было, даже наоборот – сюда собрали многих заключенных, которые в разное время либо били, либо изгоняли из разных камер стукачей-осведомителей. У нас «курица» была исключена. Поэтому хлеб мы резали толстой капроновой нитью, которую, к слову сказать, вертухаи у нас тоже постоянно изымали.
Для того, чтобы через мелкую решетку нормально закрывать окно (зима все-таки!), мы за пачку сигарет «купили» у баландера длинную тонкую палку, на тюремном жаргоне – «причал». Надзиратели, с удивительным упорством, каждый день выгоняли весь состав нашей камеры на прогулку во дворик. Каждый день камеру обыскивали, и этот «причал» забирали. Мы вновь его добывали через баландера – и все повторялось сначала.
В таких условиях говорить о самодельной плитке, кастрюлях, браге, мобильных телефонах и прочих благах цивилизации не имеет смысла.
Но это не значит, что в нашей камере не было осведомителя. Был! Только очень глубоко засекреченный.
Долго такой агент работать не может, в каком-то смысле он – агент одноразовый. Так получилось и у нас. Однажды я написал письмо – обращение к разным общественным организациям. То, что я что-то писал, наблюдали почти все мои сокамерники. А вот когда ночью я эти бумаги аккуратно сложил и засунул под стельки в свои ботинки, мне казалось, что свидетелей не было, что все спали… Я ошибся: в тюрьме глаза и уши есть и у стен. На следующий день, до обеда, четверых моих сокамерников куда-то вывели по очереди. Один сказал потом, что вызвали на беседу к адвокату, другому снимали отпечатки пальцев, двое ходили, по их словам, к врачу. Все выглядело естественно. Подобные мелкие события в тюрьме происходят каждый день.
Но уже после обеда к нам в камеру явился войсковой наряд с усилением в виде дополнительных тюремщиков. Это человек десять вертухаев в камуфляже, без всяких знаков различия, и в черных масках впридачу. Всех обитателей камеры, кроме одного дежурного, выгнали в коридор. Крики, вопли, угрозы… В общем, в очередной раз пытались сломить морально. Какой по счету раз?..
Всех построили в коридоре лицом к стене, руки на стену, а ноги почти на шпагат. Через пять минут один мент вышел из камеры с моими ботинками в руках.
- Чьи ботинки?
- Мои.
- Чьи письма? – с этими словами он извлек из-под стелек обращения.
- Мои.
Меня завели обратно в камеру.
- Вы знаете, что в СИЗО переписка запрещена? – задал вопрос
тюремщик и, не дожидаясь ответа, с явным удовольствием, с каким-то лихим гусарством ударил меня резиновой палкой по спине. После экзекуции письма забрали. На том дело и кончилось.
Мы были удивлены и обеспокоены. Хотя обыск в СИЗО – явление
ординарное, но дежурный по камере, который присутствовал при обыске, рассказал, что менты всю камеру не обыскивали, а ринулись сразу к моим ботинкам… Сомнений не оставалось – в нашей камере «курица»!
Опытные уголовники, не раз вычислявшие и бившие стукачей, аж рычали
от злобы. Началось аналитическое вычисление осведомителя. Тут ошибиться было нельзя. Суд преступного мира тем и отличается от государственного судилища, что здесь человека можно обвинить лишь владея вескими доказательствами его вины. У нас таких доказательств не было. Подозрение пало на тех четверых, выходивших из камеры накануне, - но кто из них?.. Достоверно мы так и не узнали, но на одного из четверых все же смотрели очень косо.
Сразу после этих событий его от нас перевели в другую камеру. И,
сколько мы ни выясняли по «тюремному телеграфу», в какую именно, - узнать так и не смогли. Такого в тюрьме почти никогда не бывает. Потом мы вспомнили, что, когда он выходил «на отпечатки пальцев», а потом вернулся, - руки у него были удивительно чистые. Хотя при использовании специальной черной краски для снятия отпечатков, сохранить чистые руки невозможно.
Что еще интересно: этот парень, когда въехал в нашу камеру, жаловался,
что его избили менты на привратке, якобы найдя какие-то письма. При этом он поднял футболку и показал ссадины и синяки на спине, хотя никто не просил его это делать.
Потом вспомнили и то, что он задавал мне неуместные в тюрьме
вопросы… В общем, все сходилось. Возможно, это и была «курица».
Определить осведомителя очень сложно, поэтому первое правило
заключенного, попавшего в камеру, - держать язык за зубами. И внимательно следить за вопросами, которые тебе задают сокамерники. Если кто-то проявляет слишком уж большой интерес к твоему уголовному делу, - это должно насторожить.
Меня в пресс-хату не бросили. А вот многих политзаключенных,
проходивших по «Делу одесских комсомольцев», эта участь не миновала.
Вообще, среди следователей СБУ есть неплохие психологи и физиономисты. Они прикидывают, кого можно поместить к прессовщикам, с кем это сработает, а кого лучше поместить в камеру к «официальной курице»… А к кому лучше подсадить сверхсекретных стукачей.
Политзаключенный Анатолий Плево сидел в камере, где зеки за какую-то
провинность изнасиловали сокамерника… Так он думал сначала, пока ему не сказали, что если он во всем не признается, с ним произойдет то же самое. Анатолий поверил – и сломался.
Мужчина в такой ситуации должен хватать любой подходящий предмет –
ложку, кружку, лезвие – и бить, резать прессовщика! Ну, а если духу не хватает, выход один – вскрывать себе вены. В этом случае заключенного переводят в тюремную больницу.
…Позже Плево узнал, что зек, «изнасилованный» на его глазах, - не такая
уж и жертва насилия. Это оказался гомосексуалист со стажем, наркоман, и занимался он такой отвратительной любовью еще на свободе… Подставить задницу для него – обычное, даже приятное занятие. Оперативники специально собрали в одной камере прессовщика и педераста, чтобы они разыгрывали такие спектакли на глазах перепуганных, морально нестойких арестантов.
Борис К. содержался в Львовском СИЗО. Его также сразу поместили к секретному осведомителю. Этот осведомитель, молодой еще парнишка, почти каждый день ходил, якобы, к адвокату, был «на короткой ноге» с тюремным оперативником, легко решая с ним все наболевшие бытовые камерные вопросы… Боря сразу все понял и как-то, посреди беседы на отвлеченные темы, вдруг заявил стукачу:
- Ты неправильно делаешь!
Остальные сокамерники, не понимая, переглянулись. Зато стукач все
сразу понял, глаза его сделались круглыми от ужаса:
- О чем ты, Боря?
- Ты прекрасно знаешь, о чем, - не оправдываясь, глядя ему в глаза,
сказал Борис. И твердо повторил: - Ты неправильно делаешь!
…Уже потом этот запутавшийся мальчишка объяснял, что менты обещали
помощь на суде за меленькую услугу: ничего конкретного, просто сообщать, кто что в камере говорит.
- Сиди спокойно и не рыпайся! – предупредил его Боря.
И очень быстро Бориса перевели в другую камеру, - чтобы не мешал
стукачу и далее проводить свою, так сказать, «работу».
Василию З. в камеру Кировоградского СИЗО постоянно подсаживали
«куриц». Он их быстро вычислял. Ничего путного они от него узнать так и не смогли. Василию в конце концов это надоело, и на одном из допросов в УБОПе он открыто заявил, что хватит ему подсаживать каких-то уродов. Следователи и оперативники УБОПа искренне разделили его возмущение, но развели руками: нормальных-то агентов теперь нет, одни наркоманы!.. Зря только УБОП переводит на них чай и сигареты!..
Сотрудники УБОП даже не скрывали этой своей «секретной» работы.
В Киевском следственном изоляторе меня посадили в камеру к скрытому
стукачу. Скорее всего, это была случайность. До этого я сидел в камере «осуждение», - где сидят люди, уже осужденные, и где, поэтому, держать стукачей нет надобности. Но условия содержания в такой камере чудовищные! На десять спальных мест, как правило, приходится в два раза больше людей. Я обратился в прокуратуру по поводу нарушения прав человека, - тогда меня в авральном порядке перевели в четырехместную камеру, в которой содержались подследственные и подсудимые.
В этой-то «хате» и сидел «курица». По мне он вряд ли работал, но там
находились и другие заключенные. Этот осведомитель стоял «на дороге», то есть был ответственным за межкамерную связь, которая осуществлялась с помощью длинных веревок, тянувшихся от окна одной камеры к окну соседней. Либо по вентиляции.
Киевлянин Виталик, наш сокамерник, как бы невзначай, хвастаясь,
рассказал о том, как он воевал в Афганистане на стороне душманов (!) и торговал там наркотиками. Потом он рассказывал, опять же хвастаясь, что проходил военную подготовку в боевых лагерях Чечни. Это было вранье от начала до конца. Любой здравомыслящий человек просто сопоставил бы возраст Виталика (27 лет) и время войны в Афганистане: сразу становится понятно, что мальчик 13-15 лет не мог быть душманом. Да, это хвастовство мигом разоблачил бы любой здравомыслящий человек, но не «курица!».
Самое интересное – этот бред сработал. Через две недели Виталика вывезли на допрос в отделение милиции одного из киевских районов. И следователь, очень осторожно, чтобы не спугнуть, начал задавать Виталику вопросы: воевал ли он где-нибудь? Был ли вообще за границей? Виталик искренне, от души (правда, про себя) смеялся, но при том делал удивленное лицо и сокрушался вслух – с чего следователь это взял?!
Итак, внутрикамерная «курица» была разоблачена. Оставалось только непонятным, как именно он сливает операм информацию. Ведь осведомитель из камеры не выходил даже на прогулку.
Выяснилось все быстро. Ночью, когда все спали, он писал «маляву» (записку) с нужной информацией и отправлял в соседнюю камеру, где «на дороге стоял» тоже стукач. Он-то и доносил информацию до любознательных ушей тюремных оперативников.
(продолжение следует)
cccp:
(продолжение)
СУД
Давление на подсудимого начинается в тот момент, когда уголовное дело поступает из прокуратуры в суд. Цель давления остается той же, но меняются средства. Людей уже бьют реже, теперь задача ПО – лишить подсудимого всякой информации.
Документы о передвижения дела из прокуратуры в суд задерживаются на одну-две недели. Подсудимый, естественно, с опозданием узнает, что числится уже за судом. Как следствие – ходатайство об ознакомлении с материалами дела он тоже подает с опозданием, и ходатайство судом не удовлетворяется.
Логика проста: подсудимый не должен знать своего же дела – тогда он не сможет полноценно защищать себя на судебном процессе.
Адвокаты, за редким исключением, как на следствии, так и на суде защищают скорее интересы ПО, чем своего клиента. Адвокатура давно превратилась в одно из звеньев карательной системы. Они, не стесняясь, берут у родственников подзащитных деньги, но реальной юридической помощи не обеспечивают.
Причина простая и банальная: адвокаты, в большинстве своем, - бывшие прокуроры, следователи, судьи. Они сохранили свои прежние контакты с действующими сотрудниками ПО, могут поддерживать дружеские отношения с тем же следователем, который вел дело подзащитного… Полноценно защищать своего клиента – значит, разоблачать методы работы дознания, следствия и суда. Адвокаты на это не идут.
Во многих случаях функции адвокатов сводятся к передаче денег от родственников арестанта следователю и судье, ведущему дело. Проще говоря – взяток. При этом не забывая и о себе. Но, к сожалению, это и есть самые эффективные защитники.
Среди адвокатского сословья встречаются и более отвратительные персонажи.
А молодые, грамотные адвокаты, еще не запятнанные связями с ПО, просто не в состоянии полноценно вести защиту. Против них прокуратура и следователи используют элементарные угрозы.
Так было в моем случае. Молодая девушка, адвокат Наталья К., на первый взгляд, с удовольствием взялась за мое дело. Она пришла в Одесский следственный изолятор, встретилась со мной, наметила линию защиты. Но вскоре ей позвонили из СБУ, то есть из того органа, который и стряпал наше уголовное дело. Ее предупредили, что проявлять инициативу не стоит. Об этом я узнал позже. Но тогда – сразу заметил, что Наталья стала вести защиту уже без прежнего энтузиазма.
С одной стороны, таких адвокатов можно понять. Ведь они вовсе не являются пламенными борцами за торжество справедливости и законности. Мотив, который привел их в адвокатуру, - любовь к деньгам или, в лучшем случае, желание приобрести престижную профессию, определенный вес в обществе… Это обычные трусоватые обыватели. Первая же угроза со стороны ПО повергает их в шок. Тем более, что работающие в системе СБУ «специалисты» угрожать умеют, и часто эти угрозы имеют под собой реальную почву.
Но есть еще один вид адвокатов. Если у подследственного нет денег на оплату адвоката по собственному выбору, то следствие или суд назначают своего. Эта разновидность защитников даже не скрывает тот факт, что по-настоящему защищать безденежного клиента они не будут. Порой такой адвокат является попросту агентом, переодетым сотрудником ПО. Тогда он делает все возможное, чтобы подзащитный «раскаялся», признал предъявленные обвинения.
Зеки нередко клюют на эту удочку, когда адвокат им обещает улучшение условий содержания, «мягкий» приговор и т.п. В итоге, как правило, все обещания оказываются блефом. Судьи выносят тяжелейшие приговоры – к удивлению развесивших уши подсудимых. Не все заключенные понимают, что современный суд видит свою задачу не в исправлении оступившегося человека, нарушившего закон, а просто в водворении его на возможно долгое время за колючую проволоку.
Буржуазные судьи и суды – это один из механизмов осуществления государством геноцида собственного народа. Хотелось бы, чтобы все мои сограждане это сумели разглядеть сквозь ширму болтовни о «законности», «правосудии» и т.д. И свои адвокаты помогают в этом судьям, как только могут.
Как различить, где настоящий адвокат, а где агент государственных структур? Универсального рецепта здесь нет. Поэтому заключенный должен быть всегда начеку.
Но, если адвокат пытается выяснить у Вас подробности совершенного правонарушения, которые еще не известны следователям и не отражены в материалах дела, - будьте уверены, что перед Вами законспирированный полицай. Хоть и адвокатские «корочки» у него настоящие. Получив от Вас информацию по уголовному делу, он немедленно отнесет ее в следственный отдел.
И, если факты, о коих Вы неосторожно проговорились, окажутся важными, - ждите отправки дела из суда на дополнительное расследование. Менты будут исправлять свои упущения, а Ваше уголовное дело будет распухать на глазах.
А потому возьмите себе за правило: Ваш адвокат должен знать лишь то, что уже известно следователю. Только на таких принципах можно строить свою защиту. Разумеется, подсудимый не может не изложить адвокату и свое видение защиты.
К сожалению, подавляющая масса заключенных – это малограмотные представители угнетенных классов. Юридическое образование для них – несбыточная мечта. Это плохо. Такой человек, попав за решетку, должен хотя бы попросить родных и знакомых, чтобы они передали ему в СИЗО Уголовно-процессуальный кодекс (УПК). Знание законов для заключенного еще более важно, чем для свободного человека. От этого может зависеть время пребывания за решеткой, здоровье, а, возможно, и жизнь. Лениться здесь нельзя – слишком высока цена.
Если адвокат обещает Вам минимальный срок в обмен на «признательные» показания – не верьте. На самом деле никакого смягчения не будет. Даже если адвокат уверяет, что «договорился» с судьей и теперь нужна лишь определенная сумма для взятки, - это еще не стопроцентная гарантия успеха. Очень часто эти высокообразованные юристы подзащитных «кидают»: деньги уходят в неизвестном направлении, а Вы получаете максимальное наказание.
Гораздо реже происходит возврат денег. Но все же бывает и такое. Судья – человек далеко не бедный, получает хорошую зарплату, ваше дело у него не единственное… И надо быть готовым к тому, что судья в ваших деньгах просто не нуждается. Быть может, ему сейчас гораздо важнее засадить вас в тюрьму, дать вам большой срок лишения свободы, - и в награду за это получить поддержку вышестоящих судебных инстанций, или СБУ, прокуратуры, продвинуться по службе еще на одну ступеньку вверх.
Еще раз повторяю: что бы вам ни говорил адвокат, что бы ни обещал, чем бы ни клялся, - относиться к нему следует всегда с опаской. В худшем случает – это враг. В лучшем случае – обыватель, которому безразлична ваш судьба и жизнь, а интересны лишь ваши деньги.
Очень ошибаются люди, думая, что судебный процесс – это красивый зал, нарядный, в форме, прокурор, судьи в мантиях с благородно-мужественными лицами… Это лишь вывеска! А для заключенных процесс начинается задолго до произнесения торжественной фразы: «Встать, суд идет!». Началу судебного пр